Актер Юрий Чурсин: кино начинает становиться ближе к человеку

В преддверии выхода нового сезона сериала "Черное солнце" актер Юрий Чурсин в интервью ТАСС рассказал о трансформации своего героя Игоря Жука, доверии в профессии, современном запросе зрителя и поиске нового языка в диалоге с аудиторией

— Расскажите, пожалуйста, как изменился Игорь Жук по сравнению с первым сезоном? Можно сказать, что он стал жестче или, наоборот, уязвимее?

— Нельзя [однозначно] сказать, скорее его характер сохранился. Он немного успокоился в новом сезоне, боль после семейной трагедии прошла, и в личной жизни все уравновесилось. Он входит в новый сезон в устойчивом состоянии. Единственное, что его смущает, — профессиональный выбор: он перешел из Следственного комитета в адвокатуру, а это — противоположный лагерь по отношению к закону. Его новая должность не удовлетворяет, Игорь понимает, что находится не на своем месте, и он начинает искать себя. С этого и начинается новый сезон — с решения отказаться от ложного пути и найти свой собственный.

— Следователь Жук действует в условиях, когда доверять почти никому нельзя.

— Наоборот, у героя есть встреча с другом, с которым они давно не виделись. Их история строится на том, что он доверяет другу, независимо от того, что тот делает. Он верит в чистоту своего товарища, его характера — он верит в человека, несмотря на то, как выглядит ситуация. Все факты против друга, тот даже берет на себя вину, но Жук пробивается сквозь это именно из веры в него. Он — преданный человек и пытается определить правду такой, какая она есть, а не такой, какой она выглядит.

— Вам, как актеру, свойственно доверять в профессиональной среде?

— Конечно. В профессиональном цеху никого, кроме товарища, нет. Есть автор и партнер. Особенно в кино, где без партнера играть невозможно. Мне кажется, что сейчас тенденция игры будет меняться. До определенного момента из-за "голода", когда после разрушения кинематографа в 90-х профессионалы долго не могли встать на ноги, существовала инерция, когда каждый тянул одеяло на себя. Сейчас мы наконец приходим к пониманию, что партнер — это спасательный круг. Развитие тормозится в тот момент, когда актер думает только о себе и не учитывает мнение товарища. Мне кажется, эта тенденция уходит, и мы все больше делаем акцент на партнерской игре.

— Как вам кажется, почему сейчас зрителю так нравятся детективы?

— С одной стороны, это этап развития кино. Проще привлечь внимание зрителя, когда картина начинается с экстремального события — убийства, кражи, похищения. Это сразу вызывает реакцию. Рассказать человеческую историю сложнее — нужно ввести зрителя в ситуацию, чтобы он поверил героям. С другой стороны, жизнь сейчас непростая. Возможно, в этом есть какой-то, скажем, гомеопатический эффект: лучше пережить стресс на экране и выйти в реальность с ощущением, что не все так плохо. Ведь прелесть всех подобных историй в том, что они закончатся, зачастую условным хеппи-эндом, и зритель это знает.

— Вы сами часто играете сложных, неоднозначных персонажей. Это ваш осознанный выбор?

— Это обременение моего портрета в профиль. (Смеется.) Работают все факторы. И предложения приходят именно такие. Я не мечтаю играть злодеев, но мне интересно находить драматургический обман: у каждого отрицательного персонажа есть своя правда. Интересно убедить зрителя, что у него есть право на существование. А если герой абсолютно положительный, мне интересно найти, где он ошибся. Мы все переживаем разные моменты, и важно показать, как персонаж находит решение.

— Бывало ли, что правда вашего отрицательного героя в итоге оказывалась оправданной?

— У меня было несколько персонажей, которые, при всем негодовании, что они вызывали, по сути, не делали ничего плохого. Например, в фильме "Хоккейные папы" мой персонаж приходит с намерением снести любимый подростками стадион. Он убежден, что тот не рождает звезд, что ребята живут ложными надеждами и тратят жизнь на иллюзии, а в итоге они могут оказаться никому не нужными. Он считает, что если построит на месте стадиона торговый центр, то даст людям рабочие места и более трезвую, реальную перспективу. Все преграды, которые он создает героям, по его убеждению, должны были их закалить. В итоге именно он оказывается самым честным персонажем — единственным, кто признает свои ошибки и извиняется. Он действует из лучших побуждений — и в служении любимой, и в своем прагматичном взгляде на жизнь, без погони за несбыточными мечтами.

Иногда бывает и так, что положительные герои настолько сломлены судьбой, что условно отрицательный персонаж оказывается самым надежным. Он точно знает, что делает, и идет туда, куда считает нужным. В этом есть внутренний юмор по отношению к распределению ролей.

— Вы сказали про фильм, но ведь сегодня сериалы по масштабу и вниманию зрителей часто не уступают большому кино. В чем, по-вашему мнению, сила современного сериального формата?

— Техника рассказа истории в полуторачасовом фильме очень сжатая и технологичная. На 15-й минуте должно произойти событие, через час зритель уже должен столкнуться со следом главного антагониста, затем — финальная битва и четкое завершение истории, формулировка морали фильма. Это достаточно жесткая структура, ограничивающая драматурга, — чтобы стать мастером такого формата, нужно пройти большой путь и иногда ошибиться, чтобы обрести мастерство.

Сериал дает больше воздуха. Можно подробнее рассказать о разных персонажах, ввести тонкости смысла, создать многослойность истории. Подъем сериалов начался, если вспомнить, примерно в 2008 году — во время кризиса американских драматургов. Они протестовали против того, что их труд оценивался ниже, чем труд продюсеров и актеров, и они ушли в сериалы. Так появились проекты уровня "Во все тяжкие", "Карточный домик", которые стали рассказывать настолько глубокие истории, что зритель переключил внимание на сериальный формат. Голливудские актеры, снимавшиеся в полном метре, тоже пришли в сериалы — мы видели, например, длинную дистанцию, которую прошел Кевин Спейси в "Карточном домике".

В России мы скорее подхватили эту тенденцию. Свои "переходы" у нас были еще в 1990-е, когда происходил перезапуск кино. Появлялись масштабные телевизионные проекты, в которых играли сильные артисты, например, "Королева Марго" — продюсерский проект Сергея Жигунова. В общем, формат длинной истории становился экономически и драматургически возможным. Но все развивается по спирали. Возможно, в какой-то момент произойдет новая "сборка" и на первый план снова выйдут полный и короткий метры или киноальманахи — формат, когда разные режиссеры снимают короткие фильмы, примерно по 15 минут, объединенные общей идеей. Или, например, можно вспомнить кинотрилогию "Три цвета: Синий", "Три цвета: Белый" и "Три цвета: Красный" — три самостоятельные кинокартины с общей тематикой. В финальной части зритель видит, как персонажи из всех трех историй оказываются объединены одним событием. Это создает ощущение целостности и более глубокого философского замысла. Думаю, со временем мы начнем снимать более вдумчивое кино.

— Эра авторского кино?

— Это не столько [эра] авторского кино, сколько эра более серьезного диалога со зрителем. Мы живем в экзистенциальную эпоху, когда на первый план выходят ключевые идеи милосердия, чести, любви. Цензурирование будет воздействовать на кино. Возможно, наша киноиндустрия превратится в легкое, периферийное кино, как, например, в Италии, либо родятся философские идеи, которые будут формировать глубокие смыслы через символы и детали. Эпоха меняется, и нас ждут тематические вызовы, которые заставят зрителя думать.

— Сейчас кино переживает подъем или это реакция на перегрузку определенными жанрами?

— Если говорить о сегодняшнем состоянии кинематографа — это не подъем и не крик о помощи. Это реакция и поиск языка со зрителем. Дело не в перегрузке жанрами, а в изменившихся условиях: изменилось время, восприятие, сама жизнь. Если раньше глянцевые истории про богатую жизнь вызывали восторг и ощущение магического мира мечты, то сейчас кино движется ближе к человеку. Например, мы видим зрительский отклик на картины про 1990-е, где есть романтика чести, где слово имеет вес. Любое сомнение, которое способно перевернуть истину, зритель перестает принимать. Жизнь и так полна неопределенности, хочется опереться на что-то прочное. И запрос на эту "опору" уже заметен.

При этом нельзя сказать, что проекты о богатой жизни определенного слоя людей, например "Содержанки" или "Золотое дно", сделаны менее правдоподобно, чем, например, "Слово пацана. Кровь на асфальте". Проезд по французскому винограднику ничем не хуже прогулки по заброшенному гаражному кооперативу — и то и то выглядит очень убедительно. Но зритель острее реагирует на истории, которые ближе к его опыту. Это не проверка на прочность, а поиск языка. Мы видим, какие темы откликаются ярче.

— А насколько для вас важен тот самый поиск языка, диалог со зрителем? Читаете ли отзывы, комментарии?

— Я не увлечен этим, но, когда что-то попадается на глаза, я не пропускаю. Мне интересно послушать и почувствовать зрителя. Зритель, который встает и уходит, у меня не вызывает раздражения — я могу поставить себя на его место. Я уважаю ощущение, что не всякую информацию через себя нужно пропускать, потому что сам такой. И то, что у нас в какой-то момент нет согласия, — это зрительское право. Мне вообще близка идея возможности возврата денег за спектакль, который не убедил, чтобы это было своего рода маркером того, с каким произведением мы столкнулись. Чтобы у зрителя не было ощущения, что он заложник: деньги потратил и вынужден смотреть то, что не нравится. Чтобы он имел право в любой момент спуститься, постучать в кассу и сказать: "Верните деньги, это непрофессионально". Вообще, вопрос профессионализма, в том числе актерского, сейчас тоже начинает постепенно всплывать.

— В каком смысле?

— Потому что "нравится — не нравится" — это не критерии профессионализма. А они необходимы, иначе мы позволяем себе профанацию и подмену понятий. Мне кажется, это момент, который в ближайшие годы будет достаточно острым для индустрии. Я не сторонник рассуждений о том, что в советское время все абсолютно было здорово, но тем не менее существовали художественные советы и комиссии, которые регулярно подтверждали профессионализм. Сцены и профессиональные навыки артистов представлялись комиссии, и нужно было доказывать свой уровень.

— То есть если бы сейчас вернулся худсовет, он был бы действенным органом?

— Я не могу сказать про то, что сейчас происходит, потому что отсутствует несколько ключевых моментов, которые требуют детального обсуждения. Например, кто будет состоять в этом худсовете. Здесь необходимы такие авторитеты, которые правомерны. Это не может быть человек из среды экономистов, которые задают вопрос о профессионализме исходя из количества лайков в социальных сетях — а сейчас такое явление присутствует. Я знаю случаи, когда на одну роль выбор идет между двумя актерами, и выбирают того, у кого больше подписчиков. Это понятно — мы живем в коммерческом мире, но это не является профессиональным критерием.

— Давайте в завершение интервью вспомним, какие проекты с вашим участием мы ждем в этом году на театральной сцене и на киноэкранах. На чем будет акцент в вашей карьере — на театре или кино?

— Театр сейчас занимает мои мысли в большей степени, поскольку я пошел учиться на режиссуру. Это внутренне меняет взгляд на это пространство как на художественный инструмент. Сейчас театр в принципе под увеличительным стеклом: рассматривается и в ретроспективной истории, и в том, что происходит здесь и сейчас. Как актер, я пока играю уже сыгранные роли, новых планов нет. Сейчас запускается несколько картин об исторических событиях. Это картины про прошлое — недавнее, советское — о том, как создавалась система, в которой мы живем сейчас.

— Вы будете актером в этих проектах?

— Разумеется. Мой режиссерский проект один пока запускается, но говорить об этом пока преждевременно.