Ещё
Аладдин
Приключение, Комедия, Семейный
Купить билет
Люди в черном: Интернэшнл
Боевик, Приключение, Фантастика
Купить билет
Унесённые призраками
Мультфильм, Приключение, Аниме
Купить билет
Люди Икс: Тёмный феникс
Боевик, Приключение, Фантастика
Купить билет
Игра
Триллер
Купить билет
Ма
Триллер, Ужасы
Купить билет
Джон Уик 3
Боевик, Триллер
Купить билет
Годзилла 2: Король монстров
Боевик, Приключение, Фантастика
Купить билет
Гори, гори ясно
Фантастика, Ужасы, Драма
Купить билет
Зелёная книга
Биография, Комедия
Купить билет
Боль и слава
Драма
Купить билет
Красивый, плохой, злой
Биография, Драма, Криминальный
Купить билет
Донбасс. Окраина
Боевик, Триллер, Драма
Купить билет
Покемон. Детектив Пикачу
Мультфильм, Приключение, Фэнтези
Купить билет
Рокетмен
Биография, Драма, Музыкальный
Купить билет
Обитель страха
Вестерн, Ужасы
Купить билет
Куриоса
Исторический, Мелодрама
Купить билет
Мстители: Финал
Боевик, Приключение, Фантастика
Купить билет
Дылда
Драма
Купить билет
Отпетые мошенницы
Комедия
Купить билет

Олег Басилашвили: Я с детства был отравлен искусством Художественного театра ("Республика Башкортостан", Уфа) 

Пожалуй, один из наиболее интеллигентных актеров российского кино и театра — по манере держаться, по стилю игры да и по внешности — это, конечно, Олег Басилашвили. Что, впрочем, неудивительно: отец, Валериан Николаевич, директор Московского политехникума связи, мать, Ирина Сергеевна Ильинская, доктор филологических наук, автор «Словаря языка Пушкина». А Кайсосоро, прадед по грузинской линии, — это вообще фантастика. Жил еще во времена, когда в Грузии правил царь. В семье было несколько сыновей, и когда отец умирал, разделил имущество. Одному завещал дом, другому — землю. А прадеду Олега Валериановича досталась лошадь Росинант, буквально рассыпающаяся на части. Сел он на эту лошадь, поехал по полю, а она идти не может: худая, кости торчат, еле переступает. Навстречу — царская соколиная охота. Царь спросил: «Что ты плачешь?». Рассказал Кайсосоро историю о том, как получил в наследство лошадь, а наследство это сдохнет через час-другой. «Так сделаем: садись на свою лошадь и поезжай. Сколько она пройдет, это и будет твоя земля». Прадед сел, и лошадь шла целые сутки. И вся земля до горизонта оказалась его. Правнук же его совсем мальчиком уже грезил театром: «Я попадал не в театр, не в помещение, где актеры говорили чужими голосами чужие слова. Я видел миры. И мне хотелось туда».
К сожалению, известность приходит к актеру в основном через кинематограф. Но и фильмография Олега Валериановича приводит в трепет длинным списком достойно исполненных ролей. Безмерно обожающие артиста режиссеры считают: «Небеса не поскупились, отпустив Басилашвили и высокий рост, и красивое лицо, и обаяние, и осанку, и благородство манер, и, главное, замечательный актерский талант». Которым, добавлю, актер продолжает радовать публику и поныне, убедительно доказав его наличие и юношески творческую энергию на сцене уфимского ДК «Нефтяник» во время гастролей знаменитого Большого драматического театра. Олег Валерианович любезно согласился выделить в своем напряженном графике время и ответить на несколько вопросов.
— Годы имеют обыкновение уходить от нас все дальше и дальше. Мы постепенно забываем артистов, имена которых когда-то составляли славу российской сцены. Вы учились у большого актера Павла Массальского. Расскажите немного о нем — учителе, человеке.
— Павел Владимирович скрывал свою настоящую фамилию — Мосальский — из-за дворянского происхождения. Род его был достаточно древний, упоминается Александром Пушкиным в трагедии «Борис Годунов». Уцелел он во время революции чудом. Конечно, происхождение накладывало отпечаток на характер, воспитание, умение держаться, общаться на правильном русском языке. А по характеру Массальский был добрым, благородным человеком. При этом страшным хулиганом, обожавшим устраивать всякие безобразия вместе с Борисом Ливановым. Была, например, у них такая игра — «год доб». Если один сказал: «Год доб!», другой обязательно должен подпрыгнуть на месте. Занимались они этим даже на сцене. О чем прознала тогдашний министр культуры Екатерина Фурцева. Она вызвала обоих на ковер: «Как вам не стыдно, народные артисты! Дайте слово, что больше такое не повторится». Слово было дано. Но, уходя, в дверях Ливанов быстро сказал Массальскому: «Год доб!» И Массальский прыгнул.
Педагогом он был прирожденным: требовательным и в то же время снисходительным. Но главное, чему мы научились у него, — это не театральному искусству, а умению держать себя, требовательности к самому себе и окружающим во время спектакля, благородному отношению к театру. Театр был для него самого на первом месте. Это был настоящий мхатовец.
— У зрителей сложилось впечатление о вас как об актере очень интеллигентном. А между тем в середине 60-х годов вы блистали как комедийный артист: Хлестаков из «Ревизора», Серпуховский из «Истории лошади», Джингль из «Пиквикского клуба». Для вас это была тогда потребность — сыграть именно в комедии, или вы актер без амплуа?
— Мне в жизни безумно повезло. Я с детства был отравлен искусством Художественного театра и до сих пор считаю: выше этого искусства ничего нет. Попадая туда, и я, и другие зрители оказывались в мире, совершенно отличном от уличного, — в старомосковском мире доверчивости и любви. Со сцены лилась густая атмосфера действия. Этого нигде больше не было: чтобы открывался занавес, и зритель видел не просто декорацию, а людей, которые существуют в совершенно определенном реальном месте, в определенное время. Я мечтал попасть в этот мир, поэтому и пошел в Школу-студию МХАТа, но в театр меня не взяли.
Я болтался без дела, работал в ленинградском театре Ленинского комсомола, а потом меня пригласил в БДТ Георгий Александрович Товстоногов. И там я почувствовал ту же атмосферу, что царила во МХАТе. Этого добивался и сам Георгий Александрович. Жизнь моя складывалась безумно трудно. Актерская планка была неимоверно высока: так спортсмен приходит учиться прыгать в высоту, а ему сразу три метра ставят. Играть давали всякую ерунду, эпизоды типа «Кушать подано». Потом я понял: Товстоногов занимался выращиванием артиста. И так было со всеми. Если в других театрах актер находил свое амплуа — Гамлет ли, Хлестаков — и шел с ним по жизни, то Товстоногов «растягивал» амплуа до невероятных размеров. Сегодня — трагичный Прозоров из «Трех сестер», завтра — тот же Хлестаков. Одна из любимейших и, сегодня уже можно говорить так, удавшихся ролей Простой человек из шукшинских «Энергичных людей» — роль, от которой я отбивался всеми силами, потому что в пьесе написано: «Человек с простым лицом», а у меня лицо недобитого белогвардейца. После того как я сыграл эту роль, Георгий Александрович в первый и последний раз устроил банкет у себя в кабинете. Мне повезло, что Товстоногов вот так со мной работал: безумно жестоко, никаких скидок на здоровье, домашние обстоятельства. Я оставлял спящей годовалую дочку, а репетиция затягивалась. И слышал в ответ на просьбу уйти: «Олег, либо дочка, либо театр».
Зато мы были в то время единственным театром, выезжавшим за рубеж. Это было счастье. Нигде об этом не писали, никто не знал, что я, например, получил признание как хороший актер на Эдинбургском фестивале, что мы отмечены первым призом за «Историю лошади» на фестивале в Авиньоне.
— Вы работали с режиссерами, которых можно назвать классиками российского кино: Швейцером, Данелией, Шахназаровым, Рязановым. С кем из них вам было наиболее комфортно на съемочной площадке?
— С каждым по-своему. Надо было только понять, чем живет режиссер, и дышать с ним в такт. В кино, в отличие от театра, самое большее, что дано актеру, — репетиционный период притирки друг к другу. Это дня два-три. Практически вся надежда на себя: когда ты прочитаешь сценарий, выйдешь на съемочную площадку, услышишь «Мотор!» и у тебя сработает интуиция, которая может вывести в нужном направлении.
Больше всего, пожалуй, я работал с Эльдаром Рязановым. Он умел создать обстановку необязательности — освобождал актера от излишней скованности перед камерой. Вы даже не представляете себе, какой ужас испытывает любой актер, снявшийся в кино и увидевший себя на экране — ничего более страшного и омерзительного нельзя себе представить. Поэтому каждый пытается быть лучше, а надо быть самим собой и персонажем, которого играешь.
С Данелией все было по-другому: он точно видел, каким должен быть твой персонаж, и любое отклонение влево или вправо каралось расстрелом. Однажды я спросил его: «А о чем, собственно, „Осенний марафон“?». Он ответил: « Я хочу снять фильм о себе самом». Но мне показалось, что дело не в любовном треугольнике, который, конечно, присутствует, а в том, что Бузыкин — человек очень талантливый, но ему не дают работать. Его мечта — сесть за стол, обложиться книгами, словарями и переводить, работать. А его постоянно дергают. И он был бы счастлив, если бы исчезли и та, и другая его любимые женщины, если бы они встретили богатых людей, красавцев. Сказал бы: «Слава тебе, Господи» и сел за свою работу. Но он прекрасно понимает, что одна из них просто умрет без него, другой, матери его ребенка, — это плевок в душу. Вот он и мечется туда, сюда. Фильм назывался сначала «Горестная жизнь плута». Но, когда Данелия слепил весь материал, он понял, что я прочертил именно тот путь, о котором вам рассказал, а не просто любовный треугольник. «Плута» не получилось. Плута устраивала бы та ситуация, в которой он оказался. Я делал все, что было написано в сценарии, но внутренне держал свое ощущение ситуации. Данелия, по-моему, на меня очень обиделся и долго дулся.
— Считаете ли вы, что нынешняя вседозволенность в культуре породила небывалуюконъюнктурщину?
— Когда-то, по большому знакомству, нам перепадали книги, про которые сразу было ясно — надо брать: Олеша, Довлатов, прекрасный питерский писатель Конецкий, Бродский. Они всегда писали свободно, безо всякой внутренней цензуры. А конъюнктура существовала всегда: бездарный роман Алексея Толстого «Хождение по мукам» — чистая конъюнктура. Или «Поднятая целина», написанная в то время, когда уничтожалось российское крестьянство, погибало от голода, от расстрелов. А когда великие поэты Ахматова, Мандельштам писали оды Сталину, это ли не была конъюнктура? Булгаков написал омерзительную пьесу «Батум» о Сталине. В результате все театры взялись ее играть. А Сталин сказал: «Не надо, это плохая пьеса». Михаил Афанасьевич умер, сам себя наказав. И только один человек, про которого все верещали, что он продался советской власти, не написал о Сталине ни строчки, — Маяковский. Есть поэмы о Ленине, о революции, а Сталина у него нет. Сейчас конъюнктура другого, не идейного рода: на потребу, чтобы купили. Один вид сменился другим.
— Кстати, о Булгакове. Говорят, от роли Воланда многие отказывались по чисто мистическим соображениям. Как вы решились его сыграть?
— Мне кажется, я вытащил главную линию Воланда. Он ведь очень многомерен, и сыграть его сложно. Мы, например, пытались сделать лицо: вставили разные линзы — получился ряженый, надели берет, как в романе — опять ряженый. Но Мариванна из маленького городка должна поверить в то же, что и Берлиоз: Воланд — странный человек, иностранец, а почему странный — сумасшедший, но не ряженый в берете. И я пытался сыграть такого чудного человека, который живет очень долго и обладает свойствами, которыми не обладает обычный человек.
— Олег Валерианович, где вам легче работается: в кино, театре, антрепризе?
— В кино меня сейчас приглашают редко. Один из последних запомнившихся фильмов — лента режиссера Константина Худякова о детстве Гоголя «Марево», в котором мы играем в дуэте с Алисой Фрейндлих. Некоторые критики отмечали пронзительную тоску персонажа, оставшегося без супруги, которого играл я. Где он? Я не знаю. Я только могу с уверенностью утверждать, что в нашем отечественном кино очень много хороших режиссеров, больше, чем раньше. Российское кино, что бы там ни говорили, на небывалом подъеме. «Дикое поле», «Эйфория», «Возвращение». И, что особо ценно, они предельно правдивы. Зархи, например, был прекрасным режиссером, и «Баллада о солдате» — замечательный фильм, но все это ложь, сказка. Да какого солдата у нас могли во время войны отправить в отпуск?
Мы живем в эпоху расцвета российского кино. Другое дело — неработающий прокат. Об этом должна болеть голова у государства. Должны быть госсеть и процентное соотношение иностранных картин и наших. Сами прокатчики на это не пойдут, потому что на наши фильмы пока ходят мало, а на американские валом валят, потому что знают: будет на что посмотреть — это взорвется, этого убьют, та разденется.
В театрах ситуация гораздо хуже: пьесы надо искать, а в литчастях играют в самолетики. Была у нас в театре завлит Дина Шварц — идеал на все времена: она знала, что надо Товстоногову, что он осилит, а что — нет, что нужно современному зрителю. И заставляла режиссера брать то, что ей казалось необходимым. Инсценировку «Тихого Дона» она составляла сама, вынудила поставить.
— Вы упоминали Библию, затрагивали вопросы веры. К ней приходят разными путями. Какова ваша дорога?
— Во-первых, вся моя московская родня — верующая, дедушка воспитывался в духовной семинарии и Московском училище живописи, ваяния, зодчества. Затем, правда, творческое начало взяло верх, он ушел из священничества и стал архитектором. А со стороны бабушки все родные — попы. Они приходили домой, снимали пальто и скатанные под ними рясы спускались до полу — это ужасно меня пугало. А я рос настоящим пионером, атеистом. Бабушка всегда молилась над моей постелью, потому что именно над ней висела большая икона, и я сквозь сон слышал ее молитвы.
А потом в моей жизни начался театр. Там ведь все пропитано христианским духом. Мы жили недалеко от Сергиева Посада, рядом Радонеж, Мураново — поместья, дышащие духовностью и верой. Я все время слышал звон колоколов. Молитвам меня никто специально не учил.
Просто я всегда твердо верил в то, что все написанное в Евангелии — чистая правда. Возможно, обросшая некоторыми мифами. Особенно я поверил этому, неоднократно побывав в Иерусалиме. Я там разговаривал с физиком из России еврейского происхождения — он один из ведущих ученых мира уровня Нильса Бора. А в разговоре сказал, что пришел к выводу: физико-математическим путем можно доказать наличие Бога — не может эволюционным путем достигнуть такого развития человеческий мозг, не может человек произойти от обезьяны, не могут ни с того, ни с сего появиться различные расы. Все это создано Высшим разумом. У подножия Иерусалима течет мелкая речушка Кедрон, рядом с которой огромное количество еврейских и арабских могил — просто мраморная гора. По преданию, именно там происходит Страшный Суд. Физики установили в том месте приборы, которые чуть не сошли с ума. Там действительно происходит Страшный Суд. Аномалий в земле нет. Нам, людям, сказал мне этот физик, нельзя прикасаться к запретному, и я дальнейшие исследования прекращаю. Дальше — смерть человечества. Были гении, которые дотрагивались до чего-то Высшего: Шестая симфония Чайковского, Пушкин, Гоголь, Лермонтов, я думаю, они руководствовались тем, что им ниспосылалось. Главное — вовремя остановиться и не заходить за черту.
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео