Водевиль о спущенных штанах

В прокате "Ученик" Кирилла Серебренникова Премьера кино В прокат вышел фильм Кирилла Серебренникова "Ученик" по пьесе Мариуса фон Майенбурга, которую Серебренников уже ставил на сцене "Гоголь-центра". Репутация фильма как смелого выпада против торжествующего в России (куда перенесено действие) клерикализма опередила премьеру. МИХАИЛ ТРОФИМЕНКОВ считает, что гражданский пафос "Ученика" конфликтует не с российской действительностью, а с творческим темпераментом самого режиссера. Опережающая репутация -- интригующий социологический феномен. Давно пора привыкнуть к тому, что если публицистическая критика единодушно описывает фильм как высказывание в жанре "не могу молчать", это больше говорит о мировоззрении публицистов, чем о фильме. Но все равно, на "Ученика" идешь как на несанкционированный митинг, приготовившись к ритуальным риторическим фигурам и черно-белому ораторскому пафосу, лишенному любой иронии и двусмысленности. На торжественный лад настраивает и немецкий провенанс истории бесноватого православного десятиклассника, навязавшего свою волю учительскому коллективу. Ждешь чего-то вроде хрестоматийного эпизода из "Кабаре", где ангельский подросток поет о величии Германии, а дяди и тети ему подпевают. Серебренников преподнес приятный сюрприз. "Ученик" вызывает ассоциации не с Беллем и Грассом, а с его же экранизацией пьесы братьев Пресняковых "Изображая жертву". Это тоже, в лучшем смысле слова, бульварный водевиль. Ну а как еще определить жанр фильма, в одном из эпизодов которого девица застает одноклассников в компрометирующей ситуации. Один из них, судорожно натягивая штаны, объясняет: друг-чудотворец при помощи наложения рук и молитвы удлинял его увечную от рождения ногу. Насмешник Серебренников слишком любит гэги и скорострельные реплики, чтобы живописать абсолютное Зло и абсолютное Добро. Веня (Петр Скворцов) не расстается с Евангелием: на любой случай у него заготовлена воинственная цитата. Раздеваться в школьном бассейне он категорически отказывается, зато, возмущенный практикумом по натягиванию презерватива на морковку, раздевается догола и скачет по партам, требуя если уж натягивать, то не на корнеплод. Урок, посвященный теории эволюции, он срывает, напротив, вырядившись Кинг-Конгом. Что-то подобное мир уже видел полвека назад. В десятках других фильмов другие тинейджеры -- от английских и польских до японских -- так же демонстрировали свои гениталии. Так же громили свои слишком буржуазные спаленки и били наповал взрослых надсмотрщиков парадоксальными афоризмами. Приносили в школу презервативы и мечтали автоматными очередями от живота очистить землю от взрослых тоталитарных свиней и ровесников-конформистов. Тогда это называлось молодежным бунтом против торжествующего ханжества: подростковым хулиганством следовало восхищаться. Веня -- такой же бунтарь: подростки остались такими же, какими были в незабвенном 1968-м, зато конформизм изрядно эволюционировал. Когда опыты с морковками благополучно уживаются с основами православной культуры в исполнении туповатого и благодушного попа, бунтующий тинейджер вооружается не "Красной книжечкой" председателя Мао, а Евангелием. Интересничающим бунтарям дают самые лакомые одноклассницы (а теперь и одноклассники тоже), после чего мятежный дух успокаивается, как сытый котенок. Самый страшный приговор, какой можно вынести что левацкому, что религиозному хулиганству,-- показать его сексуально неудовлетворенную природу. На протяжении трех четвертей фильма Серебренников с очевидным удовольствием именно этим и занимается. Но потом режиссер, очевидно, слетал в ближайшее будущее, прочитал рецензии на свой фильм и, вернувшись, адаптировал финал под общественные ожидания. Уж больно неорганично звучат крики прогрессивной учительницы (Виктория Исакова) о "тоталитарной диктатуре" под занавес водевиля о спущенных штанах.