Ещё

«Чужую реальность наш взгляд превращает в другую» 

о фестивале «Рудник» и новом документализме Первый международный фестиваль документального дебютного кино «Рудник» пройдет в Республике Татарстан на острове Свияжск с 16 по 20 августа. О новом фестивале, о том, что такое новый документализм и куда движется молодое документальное кино, с арт-директором «Рудника», режиссером, продюсером, основателем и руководителем Школы документального кино и театра Мариной Разбежкиной поговорил Первый вопрос, который сразу напрашивается: почему именно Свияжск? Если бы меня спрашивали о родине, хотя это бессмысленный вопрос, на мой взгляд, но если бы все-таки мне пришлось на него отвечать — я бы назвала остров Свияжск. Я родилась в Казани, а в Свияжске, который находится в 30 км от города, проводила все свободное время со своих 15 лет. Для меня это очень важный остров, там я как-то начала лучше понимать жизнь. У него удивительная история, он стоит на слиянии трех рек — Волги, Свияги и Щуки, поселение основано здесь при , в 1551 году была построена крепость, откуда русский царь пошел в поход на Казань. Сейчас на острове два монастыря и несколько церквей, а сам он крошечный, всего полтора километра на километр. И сначала он был монастырским островом, а после революции монастырские стены стали тюремными стенами. В 1950-е, после ликвидации тюрьмы, здесь был сумасшедший дом, который продержался до начала 1990-х. Когда я впервые попала в Свияжск, там была атмосфера остановившегося времени. Но в нулевые сюда пришли деньги, Свияжск стал туристическом комплексом, островом-градом, и настоящая жизнь острова практически исчезла, исчезло его подлинное состояние, исчезло это другое время. Сейчас население там 250 человек. И единственное хорошее, что возникло с деньгами, это музейный центр. Вот, собственно, в нем и проходят в Свияжске любые встречи и фестивали. И мы решили, что будет интересно собрать именно здесь, на этом острове с его богатой историей, молодых людей, которые будут показывать свое молодое кино и демонстрировать свой новый взгляд на мир. При этом в России, где фестивали есть почти во всех крупных городах, не было ни одного фестиваля дебютного документального кино. Идея принадлежит вам? Нет, это идея ребят из казанского культурного центра «Смена» Кирилла Маевского и Миши Колчина. Они предложили мне поучаствовать, и я сразу же согласилась, в том числе потому, что вижу, как в Поволжье сейчас хорошо работают современные неформальные театры, а с документальным кино и с пониманием, что такое новое документальное кино, там, на мой взгляд, все очень плохо. А где, кроме Москвы и Петербурга, с этим хорошо? Есть большие города в России, куда мы ездим с показами, в том числе ездим в Казань, но до всего Поволжья мы не дотягиваемся. У нас, помимо конкурса, будут идти две образовательные программы, одна — нашей школы, я буду вести ее вместе со своими выпускниками Олей Привольновой и Лизой Козловой, а вторая — по документальной анимации, ее будет вести Дина Годер, а помогать ей будет кинодраматург . И я бы хотела, чтобы в них приняли участие ребята не только из Казани, но и из ближайших поволжских республик, потому что мы совсем не знаем, что происходит в Марийской республике, в Мордовской республике, в Чувашии, в Удмуртии. Мне хотелось бы, чтобы и Башкирия участвовала, хотя это уже не Поволжье. По итогу учебных курсов ребята снимут свои небольшие этюды, возможно, это будут истории о людях, которые живут в Свияжске. Их осталось совсем немного, молодые с острова уходят, уезжают, их места занимают дачники, прекрасные дачники — художники, иконописцы, но Свияжск все равно уже не их личная история. Хорошо, что мы успели с художником Рашитом Сафиуллиным собрать за 30 лет голоса живших здесь людей. Книжка наша «Чурики-мокурики острова Свияжск» должна скоро выйти в Казани. И еще мы хотели, чтобы у фестиваля были зрители: из Казани в Свияжск будут ходить автобусы, в свияжской школе смогут остановиться те, кто хочет провести на фестивале все пять дней. А чему можно научить за пять дней? Такой короткий курс — очень хорошая возможность проверить, твое это или нет. Потом, огромное количество людей, в общем-то, никогда не видели документального кино, и до сих пор, когда говоришь «документальное кино», многие считают, что речь идет о чем-то сентиментальном и жалостливом из жизни пожилых актеров или из жизни животных. И когда люди впервые видят наше кино, они бывают потрясены, потому что то, что мы делаем, больше похоже на хорошее игровое кино, сделанное методом документа, реального наблюдения. «Чужая работа» , «Маленький принц» Ольги Привольновой, «В центре циклона» Елизаветы Козловой, «Милана» , «Странные частицы»  — я могу долго перечислять названия фильмов, которые сняли наши ребята. Все это сострадательный, но не сентиментальный, не фальшивый взгляд на жизнь, которая вдруг начала существовать перед камерой по законам драматургии, а значит, наши студенты научились воспринимать реальность не как мутный поток, состоящий из множества не связанных друг с другом осколков, они научились «читать» эту жизнь как роман и пересказывать ее другим. Как сформирована конкурсная программа «Рудника»? За программу у нас отвечает главным образом наш программный директор , режиссер и отборщик «Послания к человеку». Мы делаем упор на дебюты киношкол. Премьерного показа не требуем, с удовольствием отбираем те фильмы, которые уже участвовали в крупных фестивалях. И тем не менее из 11 участников у нас будет восемь российских премьер. У нас четыре фильма из России, участвуют фильмы из Швейцарии, Армении, Германии, Польши. Кроме того, мы собрали внеконкурсную программу, где будут показаны фильмы ребят из поволжских республик. Поскольку «Рудник» — фестиваль дебютного документального кино, хочется спросить: куда, по-вашему, сегодня движется документальное кино? Когда еще не было Школы Разбежкиной, а были ваши курсы в «Интерньюс», где Лера Германика сняла свои первые фильмы, которые нас всех поразили, то дело, как сейчас кажется, было не только в ее таланте, но и в совпадении со временем. В том числе с появлением доступных технических средств, которые позволили, во-первых, так близко посмотреть на человека, а во-вторых, дали возможность говорить на языке кино тем, кто на нем никогда не разговаривал. И это было новостью. А сегодня, условно, каждый на смартфон может снять и предъявить кусок своей реальности — и новости в этом больше нет. Это только кажется, что язык документального кино всеми освоен. Освоена только техника, а сам язык внимательного, очень плотного существования в чужой реальности, которую наш взгляд превращает в другую, — он совсем еще не освоен. Имитация языка есть, а самого языка — нет, ему надо учиться. Не только учиться на нем говорить, но и учиться его воспринимать. Вообще, вопрос интерпретации, в том числе языка документального кино, это, по-моему, сегодня главный вопрос. Я после прошедшего Московского кинофестиваля все хочу и никак не могу додумать мысль, что вообще такое этот новый документализм. Я там посмотрела фильм «Смерть Людовика XIV», и он меня поставил в тупик — это фильм исторический, костюмный, но то, как он сделан, можно назвать высоким документализмом. Мы как-то должны понять и объяснить и тем, кто пытается нащупать новый язык, и тем, кто пытается его прочитать, что документальное вовсе не означает непременное вхождение в актуальную реальность. Эта реальность может быть парадоксальным образом в прошлом. Я ненавижу историческое костюмное кино, людей в париках. И вообще — какое мне дело до Людовика XIV? Но в фильме Серры я через 15 минут перестаю замечать эти парики, а смотрю не отрываясь, как герой два часа умирает в своей комнате на моих глазах. И сама не могу до конца объяснить себе, что меня вообще здесь так трогает. Но я, наверное, немного ушла от вопроса. Да, вопрос был о том, куда движется молодое документальное кино и какие перед ним стоят вызовы сегодня. Вот такие фильмы, как «Смерть Людовика XIV» Альберта Серры или «Сьераневада» Кристи Пую — это и есть вызовы как реальности, так и документальному кино сегодня. Для меня эти фильмы, притом что они игровые, это документалистика высшего разряда. Мне меньше нравится то, что сейчас делают Дарденны, потому что они для меня слишком моралисты. А там, где появляется мораль, где главный, первостепенный пафос — социальные или политические установки, там, на мой взгляд, исчезает та тонкая ткань, которая и называется жизнью. Я хочу, чтобы молодые документалисты научились разглядывать жизнь, а не только отвечать на ее социальные и политические вызовы. Ведь чем еще наши фильмы отличаются от фильмов тех, кто просто научился снимать и монтировать с помощью камер на телефоне? Мы не просто наблюдаем, а проживаем жизнь вместе с героем. Мы проживаем его боль, его холод и голод, его отчаяние вместе с ним. И это очень трудное союзничество. Ты на время и сам становишься героем. Вот один герой у тебя перед камерой, а второй — это ты сам за камерой. И этим отличается наше кино от другого, которое вроде бы похоже на наше, только наблюдает жизнь с безопасного расстояния. Речь только о вашем методе или это тенденция всей современной документалистики? Это еще не мейнстрим, конечно, но, несомненно, такое кино в мире есть — и его становится все больше. Но мы, наверное, первые, кто предложил его как метод, как опыт зрения, а не выбор оптики отдельным режиссером. Мы учим, как смотреть именно так. При этом два фильма, которые вы назвали в качестве примеров высокого документализма, «Сьераневада» и «Смерть Людовика XIV», это игровые фильмы. И действительно, такого кино раньше не было, оно растет, в том числе, из оптики документального кино, из этого нового языка, знаки которого мы встречаем повсюду, даже в телерекламе. А какое место сегодня занимает собственно документальное кино? Это трудный вопрос, на который я сходу ответить не могу. Но для меня совершенно ясно, что новый взгляд на реальность необходим сегодня не только документальному кинематографу, но и вообще искусству. Иначе искусство потеряет связь с этой новой реальностью. Потому что реальность-то — новая. Мне кажется, что XXI век поставил перед нами вопросы, которые не задавали предыдущие времена. Одновременно у нас, например, полностью изменился предметный мир, он радикально отличается от предметного мира человека даже конца XX века. Изменились все способы коммуникации — это, может быть, самое важное. Я над этим все время думаю: почему вдруг разные виды искусства начинают разговаривать другим языком. Зачем он им нужен? При этом обретение этого нового языка, даже его понимание требует огромной работы над собой — ты сам должен стать другим. Со всем своим культурным бэкграундом — должен вдруг так отряхнуться и посмотреть, а что же происходит вокруг. И понять, почему этот культурный бэкграунд, которым меня лично напихали — я же выросла в культурной семье, я прочитала очень много книг еще в юности, я очень много работала, — почему вдруг я не хочу оглядываться туда, почему ищу новый язык? Сегодня мне кажется, что весь мой культурный бэкграунд больше не отвечает на вопросы, которые передо мной ставит реальность. И опять же — я пока не могу сформулировать эти вопросы, потому что они совсем не публицистического свойства. Можно ли сказать, что на наших глазах возникает и уже возникла новая грамматика, которая растет из вот этого нового документализма, которую необходимо усвоить, понять ее правила, и только с ее помощью сегодня можно сказать что-то — не только в документальном кино, но и в искусстве вообще? Только я вместо «грамматики» говорю «синтаксис». И этот синтаксис, если мы научимся его понимать, открывает большие возможности. И да, из этого простого наблюдения за течением жизни мы сможем выйти на какие-то смыслы только тогда, когда поймем, как этот новый синтаксис существует в контексте наших поэтических представлений о мире. Фестиваль документального дебютного кино «Рудник». Республика Татарстан, остров Свияжск, с 16 по 20 августа
Видео дня. Кто сделал звездой Вахтанга Кикабидзе
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео