Ещё
Билеты в кино
Веном
Боевик, Приключение, Фантастика
Купить билет
Монстры на каникулах-3: Море зовет
Мультфильм, Комедия, Семейный
Купить билет
Непрощенный
Драма
Купить билет
Ничего хорошего в отеле «Эль Рояль»
Детектив, Триллер
Купить билет

Лучшая. Дмитрий Быков — о режиссере Кире Муратовой 

Фото: ИД "Собеседник"
6 июня умерла Кира Муратова. Дмитрий Быков вспоминает легендарного режиссера на страницах Sobesednik.ru.
Назвав свой фильм «Чувствительный милиционер» — это ведь оксюморон, вроде «Горячего снега», — Кира Муратова описала свою манеру наиболее точно.
Она властный, мощный, чувствительный режиссер, необычайно сентиментальный, но никогда в этом не признавшийся вслух; вообще не признавалась ни в чем, ненавидела интервью, на особо дотошные расспросы отвечала резкостями. «Вы хотите вскрыть меня, как банку? Порежетесь о края». Внешне она была ровной, язвительной, закрытой (это с чужими, со своими, вероятно, совсем иной), а фильмы ее горячи, надрывны, полны слезной жалости, а если появляется в них иногда раздражение и даже бешенство, то это, как в первой части «Астенического синдрома», бешенство насмерть уязвленного, бесчеловечно оскорбленного человека. Люди бесят того, у кого глубокое и страшное горе, и вот фильмы Муратовой с самого начала были синтезом смертельной тоски, детской жалости и жестокой насмешки. Она терпеть не могла об этом говорить и терпеть не могла тех, кто говорил об этом, меня, в частности. И когда ее хвалили, ее это тоже раздражало. После интервью она мне сказала: «Какой-то вы ужасно нормальный человек. На все говорите „хорошо“, как тот врач у Чехова: „Больной перед смертью икал? Хорошо!“
Но сама она, по-моему, была человеком в высшей степени нормальным, то есть ярко, остро и мучительно реагирующим на зверство, пошлость, вранье. Допускаю, что и в моих неумеренных хвалах она подозревала фальшь. Ее все мучило, бесило и смешило, и это нормальная человеческая реакция, но мы считаем ее привилегией сумасшедших. В кино она делала примерно то же, что Петрушевская в литературе, и не случайна была их неизменная взаимная приязнь. Людей жалко, люди противны, счастливых нет, потому что все умрут; если они счастливы, то просто ничего не понимают. „Что значит любить людей? Чтобы их любить, надо быть где-то отдельно, а я не кошка и не Господь Бог“.
Точность ее прозрений, особенно названий, поразительна: „Перемена участи“ 1987 года — она ведь оказалась универсальным диагнозом, как и „Астенический синдром“, в котором мы все живем до сих пор. „Перемена участи“, я знаю, многих разочаровала — после долгих лет простоя, когда ей либо вовсе не давали снимать, либо уродовали готовые картины, как „Среди серых камней“, откуда вырезали треть, от нее ждали чего-то актуального и сенсационного. И дождались, но два года спустя.
А тогда она экранизировала рассказ Моэма, который недавно перечитала — или давно любила, правды теперь не узнаешь; она говорила, что выбрала „Записку“ случайно. А выбор этот оказался страшно точен, потому что фильм вышел не только о женщине, убившей любовника, а о Востоке и Западе, о восстании дикости, которое скоро все тут разрушит. Дело-то происходит в колониях, на окраинах империи, где все пока еще чтут белую женщину, но взгляд туземца всегда таит и угрозу, и недоверие. И сами колонизаторы понимают, что скоро им придется уйти отсюда. И в них самих уже появляется та дикость и неуправляемость, которую сыграла Наталья Лебле. Перемена участи оказалась всеобщей, но Муратова не любила комментировать собственное кино.
Эту торжествующую новую дикость, которая настала взамен уютной клетки, она живописала потом и в „Синдроме“, и в „Милиционере“, и ярче всего, пожалуй, в „Мелодии для шарманки“, фильме почти лубочном по яркости красок и грубости приемов. Но Муратова понимала, что нынешнего зрителя не пробить иначе, и в фильмах последнего времени — „Три истории“, „Два в одном“, „Мелодия для шарманки“ — она с ним не церемонилась. С первых кадров было ясно, что бить станут больно и долго, иногда ниже пояса. Но странно — озлобления, показанного в сцене кинопросмотра в „Синдроме“, это не вызывало. Точность попадания сама по себе оказывалась целительна. Легче становилось оттого, что кто-то все это про нас знает и страдает еще острей.
Муратову называют авангардистом, и это, может быть, справедливо: язык ее, с любимой манией музыкальных повторов, с гротескными деталями, идиотами и шутами, с внезапными отступлениями и паузами, действительно кажется подчас сюрреалистическим. Но финалы ее картин — всегда музыкальные, эмоциональные, ударные — как раз очень традиционны, почти сказочны (бывают же и страшные, и бесконечно печальные сказки). Фильм может быть невыносимо мрачен, а в конце от всего остается музыка — как Семнадцатая соната Бетховена в картине „Познавая белый свет“, как „Белеет парус одинокий“ в „Долгих проводах“. И от жизни должна оставаться музыка, и от ее кино и ее судьбы она осталась — музыка, похожая на изумительный финальный марш Каравайчука в „Коротких встречах“, издевательский, триумфальный, гордый, несмотря ни на что.
Муратова во многом предсказала кинематограф Балабанова, тоже сентиментальный и жестокий, как фильм „Про уродов и людей“, тоже полный оскорбленной любви и непроходящего раздражения. Их вечно упрекали в нелюбви к человечеству — и при этом любили, как мало кого. Муратова подарила нам уникальную, чрезвычайно плодотворную эмоцию: большое счастье — любить того, кто тебя не любит, того, кто при этом явно лучше тебя и мучается больше, чем ты.
* * *
Материал вышел в издании „Собеседник“ №22-2018 под заголовком „Лучшая. 6 июня умерла Кира Муратова“.
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео