Ещё
После
Мелодрама
Купить билет
Миллиард
Боевик, Приключение, Комедия
Купить билет
Шазам!
Боевик, Приключение, Фэнтези
Купить билет
Волшебный парк Джун
Мультфильм, Приключение, Комедия
Купить билет
Унесённые призраками
Мультфильм, Приключение, Аниме
Купить билет
Кладбище домашних животных
Триллер, Ужасы, Драма
Купить билет
Балканский рубеж
Боевик, Приключение, Драма
Купить билет
Хеллбой
Боевик, Приключение, Фэнтези
Купить билет
Зелёная книга
Биография, Комедия
Купить билет
Мы
Триллер, Ужасы
Купить билет
Щенячий патруль: Мегащенки
Мультфильм, Приключение
Купить билет
Домовой
Фэнтези, Комедия, Семейный
Купить билет
Королевский корги
Мультфильм, Комедия
Купить билет
Миа и белый лев
Приключение, Семейный
Купить билет
Проклятие плачущей
Мистика, Триллер, Ужасы
Купить билет
Середина 90х
Трагикомедия
Купить билет
Высшее общество
Триллер, Фантастика, Мелодрама
Купить билет
Нуреев. Белый ворон
Биография, Драма
Купить билет
Трезвый водитель
Ромком
Купить билет
Потерянное звено
Мультфильм, Приключение, Комедия
Купить билет

Актриса должна концентрироваться на себе 

Фото: Ведомости
Для российского кино и театра Ингеборга Дапкунайте всегда была особенной: прибалтийский акцент, нездешний шик — даже не литовский, а какой-то парижский. Когда в Театре наций вышел «Цирк» Максима Диденко: Ингеборга, играя американскую кинозвезду Марион, парит над сценой, поет и танцует. Критики и зрители единодушно отметили и как отважна актриса, и в какой она отличной физической форме. А еще — очевидное соответствие не только роли американской звезды, но и первой исполнительнице этой роли, Любови Орловой в роли Марион, хотя, по словам Дапкунайте, «задачи такой не было».
Она кажется вездесущей. По-прежнему много снимается и играет в театре. Преподает в Московской школе кино. Занимается благотворительностью: спродюсировала спектакль «Прикасаемые» фонда поддержки слепоглухих «Со-единение», уже много лет она сопредседатель попечительского совета фонда помощи хосписам «Вера».
Сейчас в Москве на ВДНХ проходит театральный фестиваль «Вдохновение» (20 июля — 5 августа), Дапкунайте — его художественный руководитель.
Во время интервью Ингеборга безжалостно запихнула в сумочку звонящий айфон с экраном, явно пережившим немало приключений, и призналась, что книжки по тайм-менеджменту — не для нее: нет времени читать, да и не помогут.
— Ингеборга, первый вопрос — как к художественному руководителю фестиваля «Вдохновение». По какому принципу вы формировали программу и каких спектаклей ждете сами?
— ВДНХ — большое пространство, хотелось предложить разный театр для разного зрителя. В программе много уличного театра, «клубный театр», Rimini Protokoll — совсем другой, фестивальный театр. Программу составлял Роман Должанский. Один из самых опытных и лучших знатоков своего дела.
— Роман Должанский занимается двумя главными фестивалями европейского и мирового театра в Москве — фестивалем-школой «Территория» и фестивалем NET. Вы ходите на их программы?
— Да. Мы с Романом работаем в одном театре (Театре наций. — «Ведомости»), он заместитель Евгения Миронова, художественного руководителя. Ценю его понимание театра, его вкус. Роман посвятил этому жизнь.
— То есть, если вам скажет Должанский — на что-то нужно сходить, вы пойдете?
— Очень постараюсь. Если будет время.
— А бывает?
— Бывает. Не так давно ходила на премьеру «Утопии» у нас, в Театре наций, по пьесе Михаила Дурненкова. Прекрасная работа и режиссера, Марата Гацалова, и художника Ксении Перетрухиной. Ходила на спектакль Макберни, когда его привозил «Черешневый лес».
— Не страшно делать театральный фестиваль летом, в традиционно мертвый сезон?
— Москва не бывает мертвой. Для людей, которые остались в городе или приехали в город на каникулы, наш фестиваль — отличное развлечение. Да, нельзя говорить, что все, что смотрим в театре, развлечение. Если повезет, итог работы можно будет назвать искусством. Но все-таки и театр, и кино входят в так называемый бизнес развлечений.
— Это работа на Западе повлияла так на ваше понимание театра? Все-таки наследие старой русской, а затем советской театральной школы — представление о работе в театре как о неком служении.
— Я серьезно отношусь к тому, что делаю. Но это не служба. Не люблю бросаться громкими словами. Зрители приходят к нам за развлечением — даже если мы заставляем их задуматься и плакать. Мы отвлекаем их от чего-то. Или погружаем во что-то. Или даем возможность что-то пережить. В идеальном случае театр — это коммуникация между зрителем и тем, что происходит на сцене. И если она есть, то можно говорить о неком переживании вместе.
— В Театре наций у вас три работы сейчас. И одна из самых хитовых — «Жанна» по пьесе Ярославы Пулинович, ее даже перенесли с малой сцены на большую. Во время выпуска режиссер Илья Ротенберг был в статусе молодого и начинающего. Как вы согласились на эту работу?
— Ярослава Пулинович — один из самых талантливых драматургов России. Когда мы выпускали спектакль, ей было 26 или 27 лет, хотя «Жанна» — очень взрослая пьеса. Позвал меня Женя Миронов. Нам хотелось работать вместе в театре. Евгений, на мой взгляд, выдающийся художественный руководитель. Он создал театр с нуля. Один из лучших театров в Москве, театр, куда хочется идти. Если вы посмотрите на репертуар, увидите, что он соответствует названию театра. Туда хочется приходить и работать. Женя собрал великолепную команду. Директор театра Мария Ревякина. [Здесь] одна из лучших постановочных частей в стране. Конечно, мне было важно, кто будет ставить. Илья — интересный режиссер. И конечно, талантливые партнеры.
— Я спрашиваю вас про молодого режиссера потому, что на режиссеров вам всегда очень везло. Ваш второй режиссер уже Някрошюс.
— А первый — мой мастер. Я, наверное, с самого начала была избалована хорошими режиссерами. Но все-таки самое интересное, что происходит в театре, — процесс. Так получилось, не могу объяснить почему, после «Жанны» в Театре наций мы сделали две работы вместе с Максимом Диденко. Мы же не сидели, не говорили: «А давай придумаем что-то вместе». Сначала Максим ставил «Идиота». И боюсь соврать, по-моему, он хотел предложить играть Миронову, но Женя был занят — и предложил роль мне. «Идиота» мы сочиняли как бы с нуля. У Максима было визуальное решение, был план последовательности сцен, но на самом деле мы выходили на сцену в репзале и что-то играли. Я думала: ничего не получается, но так как это «физический театр», то хотя бы улучшу физическую форму.
— А про «Цирк» Максим в интервью говорил, что в роли Марион Диксон могли быть только вы — чужестранка. Да еще и со сходством с Любовью Орловой.
— Не знаю. Наверное. Максим с художником Машей Трегубовой сделали невероятно красивый спектакль, частью которого быть счастье. Я не играю Любовь Орлову в роли Марион. Такой задачи не было. Была задача сыграть иностранную актрису, которая приезжает в Россию. Референсами стали американские фильмы 30-х гг.
— Вы следите за работами своих соотечественников в Москве?
— Да, и за Туминасом, и за Карбаускисом, и за тем, как он ставит Ивашкявичюса. Адомас Яцовкис (художник) — мой друг.
— Тогда, может, у вас есть гипотеза, почему русский зритель так любит литовцев?
— Не могу это объяснить. Но в Литве всегда был очень и очень хороший театр. И столичный, и в других городах — Каунасе, Паневежисе.
— А вы себя ощущаете литовской актрисой, российской актрисой, европейской актрисой? Как вы формулируете свою идентичность?
— Если вы спросите меня, кто я по национальности, то отвечу, что литовка. Место, где мы родились и выросли, не может на нас не влиять.
— То есть думаете вы на литовском?
— Нет, думаю на том языке, на каком в конкретный момент существую. Если мне нужно будет переключиться на английский, я буду думать на нем, иначе не смогу ничего сказать. Сейчас у меня три спектакля в Москве, поэтому чаще думаю на русском. Хотя в Театре наций нет постоянной труппы, ощущаю его своим театром. Никогда не думала, что привяжусь к площадке: в свое время шесть лет работала в репертуарном театре и поняла, что при всей прекрасности того, что у тебя есть театр-дом и семья актеров, мне лучше в свободном плавании. Театр в Лондоне существует в совсем другой системе: отрепетировал, отыграл — и ушел. А сейчас у нас нет труппы, но есть ядро. Возникло чувство своего театра, наверное, потому, что мы свободны вместе. И это то, что нас объединяет.
— То есть вам комфортнее в проектном театре?
— Да.
— Раз уж речь об этом зашла, то какая театральная модель вам кажется эффективной? Как у нас или как на Западе?
— Каждая страна имеет свои традиции и специфику. В каждой схеме есть свои плюсы и минусы. В России была традиция репертуарного театра, но все равно все меняется.
— У вас ведь в Москве много и не театральной работы?
— Кино, фонд «Вера», Московская школа кино.
— Вспомните, как в вашей жизни появилась благотворительность, почему вы решили, что вам это нужно?
— Думаю, что могу приносить пользу не только как актриса. И если могу использовать какие-то преимущества, которые у меня есть как у актрисы, для благих целей, должна это делать. Не возникает вопроса почему. У нас с Таней Друбич есть один ответ: нам эта работа нужнее, чем фонду. Вроде бы даже есть исследования, которые показали, что те люди, которые занимаются волонтерством, тем, что приносят пользу другим, — самые счастливые. И за те 12 лет, которые мы вместе с фондом «Вера», было разное. Когда начинали, о нас слышать никто не хотел. А сейчас идея паллиативной помощи развивается, изменилась вся система помощи в Москве, мы тесно работаем с мэрией и Сергеем Собяниным.
— Узнали для себя что-то новое про государство, как и что в нем устроено?
— Не задавалась этим вопросом. В фонде передо мной стоят конкретные задачи. Конечно, Нюта Федермессер — наша движущая сила. Если бы не такие, как она, сейчас не обсуждались бы вопросы легализации нужнейших, необходимых обезболивающих препаратов, не было бы попытки изменить законы.
— То есть вы как в театре работаете: есть задача — вы ее выполняете?
— Скорее так. Но мы вместе ставили задачи друг другу. Что-то у нас получается, что-то — нет. Паллиативным центром, который объединяет все хосписы Москвы, сейчас руководит Нюта Федермессер. И такое мы могли сделать только вместе с департаментом здравоохранения. В каждом хосписе фонд имеет волонтеров, координатора волонтеров, а ведь хоспис — серьезное государственное медицинское учреждение. Волонтеры же не могут просто прийти и сказать: здравствуйте, пустите нас. Так что это совместная работа с городом. Одна из самых главных задач сегодня — объяснить, что хоспис — это не страшно. Что хоспис — дом, где родные могут быть все время, без ограничений в часах посещений. И одна из самых главных наших задач сейчас — объяснить больному человеку, где найти помощь. Для этого созданы горячие линии.
— Ваше отношение к собственной публичности изменилось с появлением в вашей жизни фонда и благотворительности?
— Нет.
— Как вы распределяете всё? Планируете, сколько времени надо потратить на театр, сколько — на кино, сколько — на благотворительность?
— Вы очень хорошо обо мне думаете! Системы у меня нет. Есть дни спектаклей или съемок — они понятные. А в другие дни пытаюсь со всем разобраться.
— Сейчас все читают книжки по тайм-менеджменту.
— У меня нет времени их читать. (Смеется.) Надо дочитать сценарий, чтобы встретиться с режиссером. И книга по тайм-менеджменту не поможет мне в этом.
— Есть у вас мнение по поводу последнего «Кинотавра»?
— Я видела только фильм Кирилла [Серебренникова], и то в Каннах, а не на «Кинотавре». Поэтому не могу обсуждать призы. Пока не успела посмотреть новые фильмы.
— А что касается фильма «Лето»? 1980-е — это же ваше взросление, юность. Много обсуждали: это те люди или не те. Вам как показалось?
— Я не смотрю на это с позиции, те или не те. Я выросла в Литве. Цоя знала, но не настолько. Фильм — впечатление Кирилла, его взгляд художника на то, что могло быть. Это не документальное кино. И получила от картины большое удовольствие.
— Трудно абстрагироваться от мыслей об условиях, в которых Серебренников монтировал это кино.
— Не думала об этом, когда смотрела фильм. Не должно влиять то, что в это время происходит с режиссером. Влиять должен только сам фильм. Это не всегда получается.
— Вы следите за тем, что происходит с так называемым делом «Седьмой студии»?
— Конечно. Надеюсь, что все решится, что Кирилла освободят. Я уверена: он не виновен.
— Это повлияло на ваше отношение к моменту, в котором мы живем, к стране?
— Все это грустно. Сложно, грустно, и остается только надеяться, что что-то изменится. И в случае Кирилла, и в случае остальных.
— Вы открывали свой проект обучения актеров, курируете актерский факультет в Московской школе кино. Не хотите стать мастером курса где-нибудь?
— Мне нравится, что я не мастер. Что могу звать разных людей, которые работают со студентами. Сложность нашей истории в том, что это всего два года обучения. Учатся люди, которые работают. Они должны прилагать много самостоятельных усилий. Удивляет и радует, что некоторые уже работают в кино, рекламе, потому что даже после полноценных четырех лет в театральном институте очень сложно найти работу в профессии.
— Почему вы с самого начала оказались так востребованы? Вы сказали, что вам везло на режиссеров.
— Я начала сниматься в 19 лет. И когда тебе 19, а тебя хотят снимать, и много, — возникает ощущение, что так и должно быть. Не думала тогда, что я привилегированная или что мне повезло. Казалось, так происходит со всеми. Никогда не думала, что особенная. Я была занята собой. Скажу с иронией, но это не очень сильно изменилось. Актриса должна концентрироваться на себе. Потому что, когда ты на сцене, твоя концентрация концентрирует зал.
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео