Ещё

Режиссер Сергей Соловьев: Я не очень люблю кино, что-то в этом есть ужасно фальшивое 

Режиссер Сергей Соловьев: Я не очень люблю кино, что-то в этом есть ужасно фальшивое
Фото: Вечерняя Москва
14 сентября , профессор ВГИКа, автор замечательных фильмов «Сто дней после детства», «Асса», , примет участие в Международных писательских встречах в Ясной Поляне. Там покажут его фильм , после чего режиссер пообщается со зрителями. В прошлом месяце Соловьеву исполнилось 75 лет. У мастера куча проектов и творческих планов. День, проведенный на съемочной площадке, неизменно входит в формулу его персонального счастья. Для многих молодых артистов и музыкантов работа с народным артистом России, кинорежиссером Сергеем Соловьевым — важное событие в их творческой судьбе.
— Сергей Александрович, а если бы вы сами сегодня могли выбрать себе учителя, то кто бы им стал?
. Это был фантастический человек, всю мою судьбу слепил именно он. Он ко мне очень хорошо относился. Почему? До сих пор не знаю. Я ведь поступил во ВГИК, когда мне было семнадцать-восемнадцать лет. Никогда не забуду, как Ромм мне сказал: «Тебе позвонит домой Урусевский (оператор фильма  — прим. «ВМ»)». Я ему посоветовал, чтобы он с тобой написал сценарий». Представляете мое состояние! Урусевский! Он ведь уже был известен на всю страну, он был одной из знаковых фигур в отечественном кино! А Ромм спокойно так продолжает: «Ты Сережу не бойся, он очень хороший парень, правда, иногда на себя напускает, но ты лепи то, что считаешь нужным». Этот разговор с Роммом меня необычайно поразил, он оказался сродни ощущению, что я попал в жилую комнату, где живут нормальные живые люди.
— А какой самый запоминающийся урок от Ромма вы получили?
— Мы ему как-то показывали отрывки всем курсом. Ромм терпеливо просмотрел все шестнадцать эпизодов, сидя на столе, качая ногой и мусоля сигарету в пальцах… Мы затаив дыхание ожидали: вот сейчас он изречет, скажет что-то важное, что озарит эту комнату. И наконец он действительно изрек: «Ну, что сказать? Когда это интересно, то это интересно. А уж когда неинтересно, то, извините — неинтересно. До следующей среды». И ушел. Вот эта короткая лекция была одной из самых мудрых, когда-либо услышанных мною в жизни. Если неинтересно — то все! Ромм всем своим существованием отрицал бюрократическую эпоху. Он мог на клочке бумажки написать (причем ему все равно было, кому писать — Хрущеву ли или его замам — он не испытывал комплексов) приблизительно следующее: «Уважаемый Никита Сергеевич, вам передадут сценарий товарища Пупкина. Мы можем, конечно, это и не ставить, но если поставим, то сделаем хорошее дело не только для Пупкина, но и для нашей многострадальной Родины. С уважением, профессор МихРомм». Так он подписывался. Вот это и есть педагогика, которая от формальной глупости. Когда надо снять, потому что просто это надо снять!
— А чем закончилось история с Урусевским?
— Ромм, когда меня сдавал Урусевскому на галеры, не предупредил, что Урусевский — «зверчеловек». Потрясающий, но абсолютный «звер», который всегда гнул свое. «Сережа, — сказал мне Урусевский, — мы с тобой напишем чудесный сценарий». — «А в чем чудесность-то будет?» А мы про Есенина должны были писать. «Наш фильм, — мечтательно сказал , — будет как песня!» А я боялся этих сценариев «как песня» больше всего.
Мне не хотелось никого воспевать. И через три месяца я просто сбежал от Урусевского. Причем это ведь был один из кумиров моей жизни! Он меня выловил на набережной Москвы-реки: «Тебя такой человек рекомендовал! Мы с тобой могли бы написать фильм, как песню, а ни хрена не сделали!» Я тут же предложил ему свое нехорошее поведение компенсировать, познакомив с человеком, с которым он будет счастлив в творческом отношении. И позвонил . Гена тоже испугался: «Какая песня?!» Но они поговорили и потом еще года полтора валдохались с этой «песней». Вообще, Сергей Павлович Урусевский был великим профессионалом. Это прекраснейший образ художника, который я видел в своей жизни. Урусевский мог лежать в траве часами, даже днями. «Сергей Павлович, мы снимать-то будем?» — спрашивала группа. И он отвечал задумчиво: «Снимать-то мы будем, но позже будем снимать». Он ждал, чтобы свет встал правильно. Он ждал наступления того состояния в природе, которое затронет его собственную душу. Это очень тонкое искусство. Это не сумасшествие, в этом колоссальная ответственность перед тем, что ты делаешь в своей профессии. Вообще, все, чем я занимаюсь, это страшно интересно, и не скучно, и не нудно. Кино — дико интересное занятие при условии, что в процессе участвуют совесть, жизнь, разум и ощущение того, что «второго билетика не будет».
— Это вы сейчас, видимо, вспомнили?
— Да, я вспомнил его очень смешной рассказ «Билетик на второй сеанс». Человек вроде бы купил билетик, а пошел не на тот сеанс. Самое главное, что билетика на другой сеанс уже не будет ни у кого. Я и студентам все время об этом говорю: надо ценить нашу жизнь, свой первый и единственный сеанс. Нам ведь только кажется, что мы живем начерно и вот сейчас мы наваляем что-то, а потом с этим разберемся. Но так не будет. Все что делаем — все это единственное и навеки. И это отношение к жизни — как к единственной и неповторимой — и есть самое дорогое в культуре и искусстве.
— Вы, мастер, в этом году выпускаете актерско-режиссерскую мастерскую. Артистов сегодня много, а счастливый билетик вытаскивают единицы. Беспокоитесь за их дальнейшую судьбу?
— Педагогика — ответственное дело. Я при наборе актерских мастерских провожу кастинг. Мне важно за лицами увидеть персонажей. Потому что артистов очень много выпускается ежегодно, но они заформатированы. А мне всегда был интересен неформат — актерская индивидуальность. Я вообще-то считаю неправильным, что у нас такое количество актеров выпускают ежегодно. В этом, на мой взгляд, нет ни серьезной театральной, ни культурной необходимости. Ведь за каждого актера, которого педагог берет на курс, последний должен нести личную ответственность.
— Вы сняли короткометражный фильм со странным названием «А кто не любит Генделя, тот получит пенделя». Как родилась эта история музыканта-эмигранта?
— История смешная. У меня дочка пишет музыку к кино, много работает в Голливуде. Я приехал к ней посмотреть на внуков. Бездельничал недели полторы, но ведь отдыхать в свое удовольствие я не умею. Поэтому мы с приятелем стали мотаться по окраинам Лос-Анджелеса. А окраины эти — поразительно красивая фактура. Достаточно посмотреть фильмы . Я как режиссер цокал языком дня два, а потом сказал приятелю: «Слушай, а давай снимем картинку короткометражную». — «Зачем?» — «Если бы я знал, зачем я снимаю картинки, я был бы самым счастливым человеком на свете. Мне нравится фактура. Ну, давай!» Приятель согласился. Мы пошли в секонд-хэнд, набрали всякой дряни, постирали, выгладили, примерили. Стало что-то такое образовываться. Короче, наступил день, когда начали снимать. Когда пришли в эту фактурную декорацию, было семь часов утра. У меня был оператор, с которым я работал, у этого оператора были приятели, с которыми он работал и которые к тому времени работали в Голливуде. И часам к восьми утра мы поняли, что у нас собралась съемочная группа, что мы снимаем. Ни сценария не было, ничего — шаром покати.
«Мотор! Левые пошли направо, правые — налево…» А потом я стал смотреть отснятый материал, и там обнаружились вдруг какие-то симпатичные вещи. В общем, вечером закончили съемки этой картинки. Я ее как-то смонтировал, и она действительно стала вдруг походить на картину. Потом приехали в Москву, сделали озвучание. Я в любом случае рад, что мы это сняли. Но если вы спросите меня: «Зачем?», я вам по-прежнему отвечу: «Не знаю». И это состояние я лично более всего ценю в своей работе — как самое главное.
— Может, это и есть формула творчества? Ремесленничество — это тиражирование успеха, а творчество — это и есть — пойти туда, не знаю куда, принести то, не знаю что?
— Я за жизнь снял семнадцать полнометражных картин. Непонятно, как я такое смог осилить. И про каждую из них я не могу сказать, зачем я это делал. Но делал в любом случае точно не для фестивалей, не для отчетов, не для зрительского успеха. Я их делал для собственного удовольствия, можно даже сказать — для собственного счастья. Для меня художественное счастье вот так и выглядит.
— А что из современного российского кино вы рекомендуете к просмотру своим ученикам?
— Я рекомендую очень осторожно разобраться с современным кинематографом. Есть такое понятие в искусствоведении — «фальшак». То есть когда как бы все очень похоже на настоящее, но ненастоящее. Сейчас производится огромное количество «фальшака». И много хороших ребят попадают под эту фальшивую игру. Никто там особенно не гибнет, но зверской радости от этого процесса тоже ведь никто не испытывает.
— А от каких картин вы испытываете радость?
— Я много смотрю старых картин. Прежде всего, потому что именно в них с годами нахожу огромное количество новаторских, смелых, потрясающих вещей. Мы вообще исключительно разорительный народ. Мы считаем, что «этих картин наснимаем еще ого-го сколько».
Не наснимаем! Останется только то, во что вкладываются душа, ум, сердце. Я, кстати, очень люблю смотреть кино: сижу, открыв рот, голова набок. Но по-настоящему сильное чувство (а это очень сильное чувство — чувство искусства, чувство кинематографического образа), редко встречается. Оно возникает, например, когда я смотрю «Неотправленное письмо» Калатозова. Никто не понимает, зачем этот фильм снят. А это — величайшая картина мирового кино. Она производит впечатление колоссального укола, я словно просыпаюсь. Чтобы увидеть хорошее кино, мне не надо делать усилий, все это мы можем видеть и носить с собой, это уже есть в нашей жизни, есть на отечественном экране. Я вот был знаком и с , и с , работавшими на «Неотправленном письме». Я знаю, какой чистоты художественной, какой красоты были эти люди, что представляли для культурной ценности страны.
Это и есть наша культура, это и есть Россия, а вовсе не крики про патриотизм и про то, как мы всех победим, перешибая беретами разных цветов. От этого крика ничего не останется, а останется на самом деле культура. Вот вспомните, как у нас говорили о коммунизме? Это была такая махина, такая глыба, которую, казалось, ничем не сломишь. А оказалось на деле: дунь — и нет ничего. И когда я смотрю картины про Брежнева, то мне ужасно жаль Леонида Ильича при том, что я никогда не был его поклонником. Но я думаю, вот ведь старика довели до какой ручки, а за ним была многомиллионная страна. Но на самом деле это наша жизнь, а мы к ней должны обязательно относиться всерьез, потому что другого «билетика» не будет.
— Год театра вступил во второе полугодие. Как вы относитесь к современному театру и что советуете посмотреть своим студентам?
— По секрету: на самом деле я не очень люблю кино. В отличие от театра.
— Вот это да!
— А мне всегда муторно на съемочной площадке, когда вижу людей, на которых надо кричать, чтобы «левые прошли направо, правые — налево». Что-то в этом есть ужасно фальшивое. А вот театр очень люблю, как и фотографию.
Это две вещи, которые доставляют мне колоссальную личную радость. С моим однокашником Львом Додиным, с которым сидели за одной партой, мы побратались, потому что он меня все время обращал в свою театральную веру. И частично обратил. Наш русский репертуарный театр переживал разные времена.
Вот, были нулевые годы, когда никто в театр не ходил, залы пустовали. И я тоже в то время, поддавшись общей панике, перестал ходить в театры. А именно в это время в Москве и появился изумительный отряд современной режиссуры. Ну, например, появился замечательный  — режиссер от Бога.
Вот и у Льва Додина тоже идут замечательные спектакли. У меня сегодня есть ощущение, что русский репертуарный театр мало того что жив и здоров, но еще и обладает колоссальным потенциалом. Мне кажется, что нас всех еще ожидают театральные потрясения. Хотя такая вещь, как «формат», убивает и театр. В искусстве важно делать вещи для индивидуального пользования.
— В крупном музыкальном произведении всегда есть вступление, где заявлена тема, которая потом разворачивается глубоко и полно. Все ваши фильмы — это пазлы одного большого полотна про нашу жизнь. Можно ли сказать, что они вышли из вашей первой картины?
— Есть такое. В 1966 году вместе с  и  я сделал дебютную документальную ленту «Взгляните на лицо». Она про то, как посетители смотрят в  на великую картину «Мадонна Литта». Этот фильм я тоже сделал случайно, «нарвался» на сюжет. В Эрмитаже несколько полотен Леонардо висит на стендах, не прижатые к стене, а расположенные перпендикулярно к окнам. Я как-то заглянул за стенд, у меня рот открылся: как эти люди смотрели на полотно! Я обалдел от того, насколько грандиозно сочетается гений Леонардо с гением жизни каждого отдельного человека. Каждого! Мой любимый режиссер Мейерхольд свои сочинения помечал музыкальными терминами — опус номер один, два, три. Фильм «Взгляните на лицо» я для себя в этой системе окрестил «опус номер раз». То, что в нем было концентрированно заложено, об этом я снимаю всю жизнь.
— В числе ваших приятелей числится , с которым вы могли бы снять фильм про Пушкина, если бы голливудские продюсеры не потребовали бы Пушкина сделать негром. Среди ваших приятелей-звезд есть … Вам интересно с ними?
— Для меня самым главным всегда было, что именно стоит за вывеской , какая там таится личность. Вот был такой величайший режиссер . Он снимал всего нескольких актрис, но он этих своих актрис обожал. Потому что все они были личностями. Фанни Ардан — умнейший человек, поразительная артистичная натура. У меня был связан с ней смешной случай. Речь идет о фильме про Тургенева и , который я хотел делать. И на фестивале в Ханты-Мансийске рассказал приехавшей Фанни Ардан эту русскофранцузскую историю отношений Тургенева и Виардо. Она загорелась проектом. Причем я рассказал Фанни и про то, что потратил уйму времени, разыскивая квартиру Виардо, в которой мечтал снимать. Что у меня даже был план, и там крестиком была обозначена эта квартира, но найти ее не смог. Фанни смотрела на меня все это время как на тяжелобольного придурка: «Ты — псих! В квартире Виардо живу я».
— И правда, смешно.
— Это действительно люди интересные. Когда интересные, то интересные, а уж если неинтересные, то во всем неинтересные. Вот Татьяна Самойлова была великой звездой, а жизнь ее была величайшей трагедией актрисы. Я вспоминаю свои встречи с Татьяной Евгеньевной, каждая из них на меня производила впечатление шока.
Она иногда такую ерунду говорила, что можно было просто с ума сойти. Но дело было не в том, что она говорила, а в том, что при этом произносилось. А это — разные вещи. И вот это произношение жизни было у нее гениально. Я смотрю на ее старые фотографии и думаю, как природа могла слепить такое существо, как Самойлова? Что вы думаете, мы ценим это? Нет, не ценим. Не понимаем, не ощущаем. Самойлова и Самойлова. А это — чудо из чудес. И второго «билетика» не будет.
СПРАВКА
Сергей Александрович Соловьев (род. 25 августа 1944, Кемь, Карело-Финская ССР) — советский и российский кинорежиссер, сценарист, продюсер, педагог. Окончил режиссерский факультет ВГИКа. Лауреат премии Ленинского Комсомола (1975) и Государственной премии СССР (1977). Народный артист РФ (1993). Режиссер фильмов «Асса», «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви», «Нежный возраст», «Дом под звездным небом», «», , «Ке-ды» и других.
Читайте также: Писатель : Русские девушки — самые прекрасные во всем мире
Видео дня. Что стало с героями фильма «Тимур и его команда»
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео