Фильмы
ТВ
Сериалы
Актеры
Тесты
Фото
Видео
Прямой эфир ТВ

Обзор раннесоветской антиутопии – от “Мы” до “Котлована”

Хотя древнейшие утопии – такие, как “Государство” Платона с рабством и социальным расслоением и, собственно, давшая наименование жанру “Утопия” с однообразностью “Красной Звезды”– не кажутся нам такими уж утопичными. Но и назвать их антиутопичными, конечно, нельзя – их интенцией было описать прекрасное будущее, а не заранее приговорить его. Кризисы современности вынуждают обращаться к данному жанру, что создает ощущения гиперверия – будто бы искусство формирует реальность, а не наоборот. Виной в какой-то мере будет постмодерн, но это все же упрощение – дело, скорее, в том, что история любит повторения. Даже страхи переходили из эпохи в эпоху, оставляя за собой след из литературных произведений известных интеллектуалов – “Сад Мучений” Октава Мирбо, что рассказывает об упадке и внутренней жестокости западной цивилизации; “Доктор Моро” Уэллса и “Сердце Тьмы” Джозефа Конрада, критикующие дарвинистские идеи в социальной жизни, а также желание (в какой-то мере бремя) белого человека стать на фоне социума богом, единым идеальным существом. Вернемся к советской литературе. Сложно переоценить вклад русских авторов в формирование жанра – “Мы” по праву можно считать одной из первых книг подобного рода. Все любят спорить, читали ли или эту книгу, прежде чем создать свои собственные не дивные новые миры, или нет, но вообще-то это уже, пожалуй, неважно. Воннегут в одной из аннотаций к “Механическому пианино” писал, что не отрицает заимствования своего сюжета из "1984", в то время, как последний был вдохновлен романом Хаксли “О дивный новый мир”, а все они, в свою очередь, вдохновлялись замятинским “Мы”. Небольшая ментальная гимнастика, не находите? Несмотря на большое количество схожих черт этих антиутопий – главными героями всегда являются простые “маленькие” люди, над которыми царит повсеместный контроль, а посылом служит бессмысленность существования в идеальных условиях – между ними есть одно разительное отличие, а именно то, что гиперболизируется. Если в советской фантастике говорится о последствиях революции, военном (и не только) коммунизме, то в западных странах в основном критикуется корпоративность и капитализм – достаточно прочитать один из десятков романов Филипа К. Дика или Рэя Брэдбери, чтобы это увидеть. Кратко осветив жанр и его особенности, перейдем к самим произведениям. МЫ: “Под прикрытием науки – ложные факты” . Фото: polit-gramota.ru Роман Евгения Замятина повествует о гипотетическом обществе будущего тридцать второго века, где присутствует тотальный контроль почти паноптического принципа: прозрачные стены, необходимость разрешения на любое действие (в то числе и в интимной сфере), люди ходят в однообразных “унифах”, едят одно и то же и не имеют имен, только номера. Главного героя "зовут" Д-503. Будучи строителем интеграла (космического корабля), он занимает вполне высокую должность, но оказывается связан с необычной и опасной женщиной (своего рода нуарная Femme Fatale) – как говорил Брут: “Любовь сильнее страха смерти”. В дальнейшем в череде заговоров прослеживается настоящее положение общества и его основ. Невольно вспоминается классическая шекспировская трагедия: “О заговор/ Стыдишься ты показываться ночью, / Когда привольно злу/ Так где же днем/ Столь темную пещеру ты отыщешь/ Чтоб скрыть свой страшный лик?/Такой и нет./ Уж лучше ты его прикрой улыбкой…” ("Юлий Цезарь"). Роман критикует распространенное на тот момент сциентистское (наукоцентричное) мировоззрение, особенно ярко выражающееся в тейлоризме. Бесконечные измерения и размеренность жизни, однообразность и полный запрет религии и вредного для организма (“полезно все, что кстати, а не в срок”) показывают это. Не меньше в романе и сатиры на военный коммунизм – описываемые события происходят после войн, что изначально и подвигло создать подобного рода общество, рассчитанное на улучшение жизни, но выходит как всегда. Уйдя от дарвинизма к тейлоризму, метафорически произведение все так же насыщено, как и лучшие книги конца XIX века, ведь проблемы остались те же, в том числе социальное конструирование на основе абстрактных идей, не всегда применимых в реальности и не отображающих ее. Остается только кричать, как Курцу: “Ужас, Ужас!” Роковые яйца, дивный дар Небольшая сатирическая повесть Булгакова о злоключениях профессора Персикова и открытого им "живительного луча" высмеивает раннюю РСФСР и Ленина в частности. В лице главного героя видны те же черты – желание "облагородить" и насытить мир, но ошибки в реализации идеи (а может быть, и в концепции, что прослеживается довольно явственно) в итоге почти приводят к уничтожению этого самого мира. Именно период, в который Булгаков писал эту повесть, в сочетании с ироническим видением мира этим автором, позволяют придать повести такое прочтение (хотя у лучших фантастических, в том числе утопических произведений есть такое свойство – родившись как политические памфлеты, по мере удаления от непосредственного повода они "перерастают" изначальное значение, обретая подлинно антропософских смысл). Одно из первых изданий повести "Роковые яйца". В "Роковых яйцах" можно также увидеть параллели с "Гиперболоидом инженера Гарина" , который был написан чуть позже. Родство их состоит в теме отсутствия ответственности за свои действия, конкретно – ученых за свои разработки. Остается только один вопрос, опять шекспировский: “Что тут виной? Забывчивость скота/ Или привычка разбирать поступки/ До мелочей?” () Котлован – бессмысленность в вакууме “Котлован” крайне недооцененного рассказывает об аномии послевоенного раннесоветского общества, где пролетарий влачит бессмысленное и ожесточенное существование, используя лозунги как способ отдалиться от реальности, ее монотонности и абсурда. Из-за удивительного авторского языка работа буквально выражает дух своего времени – штампы пропаганды перемешены с отстраненным, отчужденным описанием происходящего вокруг – вспоминается Беккет: “По крайней мере, прости Господи, это быстрая смерть. Это не так”. Роман не является, по сути, фантастическим, будучи, скорее, кафкианским в своем высмеивании бюрократии и сизифова труда. Нельзя не согласиться с "послесловием" Бродского к этой работе: “Платонова за сцену с медведем-молотобойцем в «Котловане» следовало бы признать первым серьезным сюрреалистом. Я говорю – первым, несмотря на Кафку, ибо сюрреализм — отнюдь не эстетическая категория, связанная в нашем представлении, как правило, с индивидуалистическим мироощущением, но форма философского бешенства, продукт психологии тупика”. Итак, после рассмотрения нескольких основных утопий/антиутопий виден разительный контраст в ощущениях людей после революций и гражданских войн. Разные видения будущего и разные способы выхода из него – это одновременно заземляет и позволяет проводить мысленные эксперименты, остающиеся актуальными по сей день.

Обзор раннесоветской антиутопии – от “Мы” до “Котлована”
Фото: Ревизор.ruРевизор.ru