Иранский фильм «Моя маленькая луна» о трагической дружбе показали на ММКФ

София Прищенко: Иранскую картину Али Атшани "Моя маленькая луна" поначалу легко спутать с высказыванием на злобу дня, историей, крепко связанной с очередным витком общественного напряжения. Со временем становится ясно, что режиссера больше интересует внутреннее состояние человека, его попытка удержать связь с миром и с собой. Атшани выстраивает повествование вокруг дружбы, зародившейся и существующей внутри интернет-пространства.Илья Комисаров: Действительно, виртуальное здесь ощутимее и ближе реальной жизни. Отсюда, пусть и не очень репрезентативная, смена режимов съемки: записанное на камеру компьютера видео, селфи, видеопроекция. Невозможность физического присутствия Мона и Мелисса часто компенсируют воображением. В одной из начальных сцен фильма во время общего созвона девочки представляют свою встречу в баре. Они пробираются сквозь туманное пространство кадра, размытые силуэты проясняются, пока наконец окончательно не проступают черты близкого человека, к которому можно прикоснуться и обнять.

София Прищенко: Особенного внимания заслуживает мотив постепенного "врастания" Моны в комнату подруги. Сначала это крохотный экран телефона, затем монитор ноутбука и наконец - проектор. В этом жесте есть точное наблюдение за тем, как близость утратила обязательную зависимость от физического расстояния. И Атшани лишь фиксирует новую норму общения, не подчеркивая ее драматизма.Илья Комисаров: Постепенно приходит понимание, почему эта связь настолько значима для них обеих. Мона потеряла отца, когда ей было восемь лет, а мать - за год до знакомства с Мелиссой, из родных у нее осталась только тетя. Мелиссу отец увез вместе с матерью жить за город, когда той было семь лет. Героини испытывают проблемы с социализацией, и Мелисса, вероятно, переживает их острее. Знакомство дает им надежду, если не сказать - спасение.

София Прищенко: Мир Мелиссы, запертой в старом типично американском доме где-то в глуши, выписан с нарочитым гиперреализмом. Он переполнен красками, въевшимся запахом вечных макарон на ужин и приглушенным гулом телевизионных новостей, на которые никто не обращает внимания. Это мир сытой, но давящей тоски, где родители, вопреки законам подросткового кино, не враждебны к дочери, а скорее беспомощны перед ее внутренним одиночеством. Именно эта эмоциональная дистанция делает интернет-сестринство жизненно необходимым.Илья Комисаров: При этом о Моне, о доме, в котором она живет, о месте ее работы - кофейне - мы имеем ограниченное представление. Тегеран почти всегда предстает во вторичном образе - телефонном или компьютерном. История видится нам прежде всего глазами Мелиссы: ее путь на велосипеде до школы, занятия искусством в старшей школе, озеро, возле которого она любит бывать одна.София Прищенко: Иран Моны решен в низком контрасте - размытый, пиксельный - и будто пульсирует на грани обрыва сигнала.Илья Комисаров: Первый, уже не визуальный - сюжетный, поворот происходит тогда, когда привычная связь нарушается на фоне начавшихся в Иране протестов после смерти 22-летней Махсы Амини, которую задержали за то, что она якобы не носит хиджаб. Повествование, однако, не концентрируется исключительно на политических аспектах происходящего. Куда важнее то, что устоявшаяся в ритуалах повседневность Мелиссы превращается в хаос, бесконечно вязкое ожидание, полное тревоги и страха за судьбу человека, ставшего родным.София Прищенко: Соглашусь, ритм их общения действительно выстроен практически как ритуал, оттого его утеря переживается особенно остро. Два циферблата в комнате Мелиссы, один из которых отсчитывает американское, а другой - тегеранское время, становятся назойливым и одновременно трогательным рефреном.Илья Комисаров: Тут, кстати, четко проступает и режиссерская интонация - подчеркнуто сентиментальная, даже гипертрофированная, явленная через непрерывную эмоциональную реакцию. Любая попытка выяснить судьбу Моны через новостные репортажи, регулярные обзвоны ее подруг грозят обернуться нервным срывом. Али Атшани, в отличие от более известных в мире иранских коллег (Джафар Панахи, Мохаммад Расулоф), не стремится сделать никаких глобальных обобщений о социуме. Режиссер до конца сохраняет тон сугубо личного переживания, взгляда на иранские события извне, в котором чужая трагедия воспринята как своя. Это отчасти совпадает с положением самого Атшани, активно работающего с середины 2010-х годов с голливудскими компаниями и занимающегося производством фильмов преимущественно в Лос-Анджелесе.София Прищенко: В конечном счете фильм оказывается почти документальным свидетельством того, как человек учится быть услышанным, когда прямой разговор дается с трудом, а настоящую близость возможно обрести только на расстоянии километров.Илья Комисаров: Да, и когда связь с Моной будет бесповоротно утрачена, отдушиной Мелиссы останется рисование: она работает над портретом подруги. Обычное ученическое задание по сути превращается в акт подлинного искусства, сохранения образа Моны. Искусство окажется единственно возможным способом преодоления сильных человеческих эмоций - любви, горечи потери и других.София Прищенко: Именно в названии "Моя маленькая луна", которое звучит как произнесенное шепотом обращение, заключено главное чувство картины, упрямое, смелое и очень человечное.Илья Комисаров: А сам фильм, помимо сентиментальной интонации, предлагает еще и поэтическое завершение истории, в котором расставание двух героинь никогда и не происходило.