Ещё
Стивен Кинг высказался против жюри «Оскара»
Стивен Кинг высказался против жюри «Оскара»
Фильмы
11 искусственных женщин в кино
11 искусственных женщин в кино
Фильмы
Что ждет зрителей в новом сезоне «Склифосовского»
Что ждет зрителей в новом сезоне «Склифосовского»
Сериалы
Как военный летчик переквалифицировался в актеры
Как военный летчик переквалифицировался в актеры
Актеры

Ксения Собчак: Мой отец и Путин — шекспировская тема 

Ксения Собчак: Мой отец и Путин — шекспировская тема
Фото: ИД "Собеседник"
поговорил с  и Верой Кричевской о фильме и о вариантах будущего России.
Фильм «Дело Собчака» — совместная работа режиссера Веры Кричевской (ее предыдущий фильм о  стал одним из кинохитов прошлого года) и Ксении Собчак. Эта двухчасовая документальная картина закроет 10 июня «Кинотавр» и вскоре после этого выйдет в прокат. Да и мудрено было бы положить на полку фильм с участием .
В нашем разговоре участвует Вера Кричевская — по скайпу, из Лондона.
У Ельцина были принципы
— Ксения, почему вы не выпустили фильм в конце своей предвыборной кампании? Не успели?
— Да он был совершенно готов в феврале, но я специально его придерживала. Я не хотела, чтобы он воспринимался как часть предвыборной кампании. Это вообще история про другое.
— А тогда в чем цель?
— Это мой давний план — разобраться в собственной семейной истории. В так называемом деле Собчака, которое на поверку оказалось банальной борьбой силовиков — прежде всего коржаковского клана — против моего отца.
Часть историй была совершенно дутой — председатель Ленсовета , который позже перед отцом публично извинился, озвучивал непонятно откуда взявшуюся историю про дипломат с миллионом долларов, которые отец якобы вывозил в Лондон…
Мне надо было понять, в какой момент все пошло не туда — и в судьбе отца, и, как ни пафосно, в российской истории, частью которой отец в это время был.
— И вы нашли этот момент?
— Мне кажется, это девяносто второй год, когда Ельцин со своей командой стал постепенно избавляться от демократов первой волны. Они были нужны на раннем этапе перестройки, а потом постепенно вытеснялись — сначала «шоковыми терапевтами», потом силовиками.
В. К. : А для меня момент перелома — совершенно конкретный: 20 августа 1991 года. В этот день Собчак почувствовал себя вождем. И в вождизме, кстати, ничего дурного нет — у него были все качества харизматичного политика, и ни до, ни после 20 августа я не припомню в городе ничего подобного. Это был миг абсолютного единения и счастья. Собчак стал человеком, за которым пойдет народ. Вот тогда, кажется, в Кремле стали воспринимать Собчака не как верного союзника, а как опасного конкурента.
— Вера, но вы не можете не видеть контраста между фильмом про Немцова и этой новой работой…
В. К. : Я, пожалуй, даже готова согласиться с тем, что вы пишете в рецензии — что Немцов был личность цельная и про него снимать в каком-то смысле проще. Собчак сложнее, и для меня он не столько герой, сколько жертва. И мне важно было понять, почему он оказался жертвой, идеально удобной для всех.
— Ксения, а правда, почему?
— Потому что отец не был «политическим животным» — знаете такой термин? Он, собственно, вообще не был политиком, в отличие от Ельцина. Ельцин, когда почувствовал, что надо сдать Гайдара, сделал это мгновенно и без колебаний. И насчет отца, думаю, у него была такая же интуиция — он понимал, что Собчак другой и что в новую эпоху он со своим идеализмом не вписывается.
При этом у Ельцина, помимо этой интуиции, были принципы. Он не добивал. И когда Немцов — против всех правил и, в сущности, против закона — попросил его позвонить генпрокурору, чтобы отца оставили в покое, тот позвонил Скуратову и сказал: «Лежачего не бьют». Это сработало, хоть и на время.
А травить было удобно потому, что он оказался напоминанием обо всех иллюзиях — которые, понятное дело, обманули; потому что он выглядел иначе, потому, наконец, что время любви к интеллигенции закончилось довольно быстро.
Анатолий Собчак в 1989 году // фото: Андрей Чепакин / Global Look Press
Путин усвоил уроки Собчака
В. К. : Готовясь к съемкам, я перелопатила буквально тонны материалов о «деле Собчака». Упиралось все в расширение квартиры на Мойке. И в то, что  вредит его имиджу — и городу в целом, — появляясь на публике в нарядах и очень активно вмешиваясь в политику.
— Ксения, почему вы не избегали квартирной темы? Ясно же, что на нынешнем фоне эта ерунда просто не стоит упоминания.
— Понимаете, говорить стоит именно о том, что трудно. Все легкое уже сказано и мало кому интересно.
Мать там говорит: да, это была наша ошибка, мы дали им шанс к этому прицепиться. Мы были советские люди, для нас проблема жилья всегда была самой болезненной. И да, мы считали, что хорошо одеваться — это не грех, это было частью хорошего тона — появляться на публике в приличном пиджаке или во французском платье. Мы по советским меркам были зажиточная семья — две ставки у отца, трехкомнатная квартира…
— А как по-вашему, Людмила Нарусова действительно вредила его имиджу?
— Ну слушайте, она все-таки моя мать.
— Все легкое уже сказано…
— Она там сама все говорит, в фильме. Но ведь и Горбачеву постоянно упрекали, что она светится на публике. Это была часть перемен восьмидесятых — женщина перестала быть бессловесным приложением к мужу. Говорили, кстати, что и я сильно повредила памяти отца, я привыкла это выслушивать… И Путин, надо отдать ему должное, образцово усвоил все уроки Собчака. От противного, правда, но усвоил. Поэтому ни жены, ни детей в публичном пространстве.
Фото: РИА «Новости»
Мне вообще кажется, что отношения Путина и Собчака — шекспировский сюжет, современная трагедия. Они противоположны во всем, и тем не менее в критический момент именно Путин спас ему, что уж там, и репутацию, и жизнь. Вывозя его тогда в Париж, он пошел против силовиков, против своей корпорации, действовал без всякой верховной санкции, исключительно на собственный риск.
В. К. : Это часть его этики, конечно, но дворовой этики. Обратите внимание, он никогда не сдает своих, и Собчак для него был своим, которых по дворовым правилам сдавать нельзя…
К. С. : Ну, я бы не назвала эти правила дворовыми. Если мы всякую преданность и последовательность будем числить по ведомству шпаны… Я готова во многом возражать Путину. Но то, что он не сдает своих — это скорее заставляет его уважать. Потому что куда прагматичнее было бы периодически скармливать чиновников или бизнес негодующей толпе, а он этим инструментом не пользуется.
— Пока не пользуется. Но вы понимаете, что, включая Путина в эту картину, вы ставите крест на оппозиционной карьере?
— Я, наоборот, нахожусь в оппозиции к президенту и именно поэтому считаю своим долгом рассказать всю правду о себе и связях моей семьи с ним. У меня открытая позиция — я честна и откровенна и со зрителем, и с потенциальным избирателем. И нет никакой «оппозиционной карьеры» сегодня в России, потому что политика закрыта для несогласных. И наш фильм — в том числе о том, как и почему это произошло.
Я фильм этот делала, не задумываясь о политических выгодах или потерях, а чтобы понять историю отца. Я навсегда благодарна Путину за него. Но спасением отца его деятельность не исчерпывается. И я думаю, что он сейчас переживает свою трагедию. Он все сделал в соответствии со своими представлениями о природе власти, и это тупик.
Президент был вежлив и сух — Когда в финале вы произносите монолог про царя горы, про то, что нельзя вечно им оставаться, это звучит как предложение уступить престол.
— Это не мой монолог! Вы его приписали мне, а это ведь цитата из книги отца.
— Но произносите его вы.
В. К. : Для меня этот фильм вообще начался с этой записи Собчака! Наверное, было бы лукавством говорить, что это не призыв. Это призыв, это письмо, это послание от учителя ученику. Конечно, не к передаче власти, а к тому, что уже пора, пора уйти, время вышло.
К. С. : Передача власти уже была тут, и никакого отношения к свободным выборам она не имеет. Нет, я никого не прошу отдать мне страну из рук в руки, это вообще смешно. Я просто говорю о том — и отец в этом монологе пишет о том же, — что удержание власти не может быть ее единственной целью. Что это путь в никуда.
— Как вы думаете: Бог привел Путина в Кремль, чтобы спасти Россию или чтобы погубить окончательно?
В. К. : Ну, я точно в таких теологических терминах не мыслю… Может быть, Путин так думает, чувствует ответственность, а так как ответственность такая огромная, то можно подумать, что она пришла откуда-то свыше… В Кремль его привело стечение обстоятельств и случай, связанный напрямую с Собчаком.
К. С. : Да, Путина в Кремль привел не Бог. Его привел туда Ельцин, которому не на кого было опереться, потому что он в какой-то момент увидел, что Путин не предаст. Так что причины были самые прозаические, и мистический туман тут только мешает.
— Хорошо, скажем не «Бог», а «история». Понятно ведь, что Путин вошел в Кремль потому, что он наиболее точно выражает русский народный характер.
— Дима, вот здесь вы уже впадаете, простите за выражение, в русофобию. Вы что, действительно считаете Путина выражением русского народного характера?
— Да, именно. В некотором смысле он мой дачный сосед.
— Но это как раз ограниченность — считать своего дачного соседа идеальным представителем народа! Что такое вообще народ? Я из тех немногих, кто может судить и о Северной Корее, и о Южной — я бывала в обеих. Это один народ — корейцы. Но в Пхеньяне вы заходите в метро (с непременным сопровождающим из спецслужб), в вас опознают иностранца и мгновенно отводят глаза — чтобы даже взглядом не встретиться. В Сеуле такое и представить немыслимо. Нет особых путей или национальных матриц — есть долгое мучительное воспитание, и только.
И если уж на то пошло, гораздо более типичным русским был Ельцин — с его противоречиями, с его широтой, с его готовностью на неожиданные поступки… С полным отсутствием мстительности, в конце концов. Потому что он был подозрителен и властолюбив, конечно, и при этом не растаптывал оппонента. Нет, он умел и переступать через личное, и разбираться в людях, и признавать ошибки. А еще — вот это было в нем, вероятно, самое русское — он умел выходить из кризисов, которые сам создавал.
— Такой популярности, как у Путина, у него не было никогда.
— Была! Но не забывайте, что русская особенность — изумительная пластичность. Все, что говорится по телевизору, стоит поменять на противоположное — и будут верить в это, а на самом деле не верить ни во что.
При Путине перенимают черты Путина, при Ельцине во многих отношениях были похожи на Ельцина… И популярность Путина сегодня — это во многом страх перед будущим, перед любыми переменами. А на самом деле все отлично понимают, что время его заканчивается, но чем оно закончится — не представляет никто.
— Как Путин вел себя во время съемок?
В. К. : Мы были наслышаны, что он всегда очаровывает и вербует. Многие коллеги после первой встречи с ним выходили буквально не в себе — такой восторг он у них вызывал. Но Путин был крайне сдержан, он ни разу не улыбнулся, не попытался нам понравиться. Вежлив, сух, неэмоционален, говорил очень тихо…
— Может, он просто понимал, что вы уже завербованы?
— Вот сейчас вы повторяете то, что я слишком часто о себе слышу. Это неоригинально. Да, у меня своя драма — эта драма в том, что я полемизирую с человеком, которому обязана. Но у меня и так нет к нему никакой личной враждебности. Как нет и никакой личной зависимости. И если бы я жила, ориентируясь на то, что обо мне говорят, — я бы не только ничего не сделала, я превратилась бы в мнительного монстра хуже любого представителя власти. Меня никто не завербует никогда. Вы тоже.
Фото: Global Look Press
Они решили нас душить
— У вас есть представление о ближайшем будущем?
К. С. : Будет очень трудно. Я не знаю, насколько вы себе представляете англосакский характер и соответственно их юридические процедуры, но я изучала международную политику и знаю, что они медленно разворачиваются, но потом действуют с железной неумолимостью. Они решили нас душить и будут душить. Это может продолжаться год или пять, но закончится предсказуемо: мы с нашей нынешней экономикой противостоять этому давлению не сможем. Будут новые санкции, ограничения на въезд, проскрипционные списки, внутри все это будет выражаться новыми витками антизападной истерики, закончится все крахом.
В. К. : Мне отсюда очень видно, кстати, как резко изменился тон в разговоре с нами и о нас. Раньше признание, что ты русский, вызывало доброжелательное любопытство. Теперь — только настороженность.
К. С. : Когда я ездила в Вашингтон два месяца назад, тоже это почувствовала.
— А зачем вы ездили в Вашингтон?
— А что в этом необычного? Что, сейчас уже сам контакт с американскими политиками подозрителен? Я считаю, что мы должны разговаривать. И там стараются выслушать оппозицию, но скепсиса в отношении России стало гораздо больше.
— Нет у вас ощущения, что, если это удушение железной рукой продолжится, Путин может пойти на войну?
— Возможно все что угодно. Вообще нет запретного варианта. В том числе и мировая и гражданская война.
— Но на добровольный транзит власти вы еще надеетесь?
— Честно говоря, особых надежд на передачу власти нет. Но сейчас все зависит от тысячи причин и обстоятельств.
— А на что вы надеетесь вообще?
— Главным образом на сына, Платона. Если совсем честно, то я и картину делала для него — чтобы ответить на его вопросы про деда и вообще про то, как все это было.
— Напоследок: главной моралью вашего фильма мне показалась мысль о том, что порядочным людям не место в политике…
— Это скорей мораль предыдущего фильма Веры — о том, чем кончается пребывание в политике порядочного человека. Нет, если бы я решила для себя, что сохранить тут человеческие качества немыслимо, я бы, конечно, никуда не пошла. Сейчас в политике порядочных людей минимум, это факт. Но рано или поздно они туда придут, и перемены могут начаться только с этого. А вообще… вы, как хороший школьный учитель — и как вам и положено, — все время ищете в фильме мораль. А в фильме не может быть морали. Там может быть вопрос — и состояние.
В. К. : Вот я с большим интересом посмотрела фильм и Лошака о Березовском. Там Петр Авен, автор и участник событий, каждую серию начинает с монолога, в котором заложены выводы, это скорее фильм-вывод, и герои пытаются понять Бориса и максимально избежать идеологических окрасов и выводов.
К. С. : Мы пытались распутать чрезвычайно запутанное время, сделать это вместе со зрителем, никаких готовых выводов у меня нет. И насчет Путина нет. Интерес нынешнего времени именно в том, что нет ни одного готового ответа; что нам всем вместе сейчас надо его давать. В результате может не стать никакой России и вообще ничего, а может получиться нечто прекрасное. И боюсь, что третьего варианта — тянуть с ответом до бесконечности и кое-как перемогаться — уже нет.
* * *
Материал вышел в издании «Собеседник» №20-2018.
Видео дня. Как сложилась судьба юного актера—«нахаленка»
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео