Ещё

Бедная и робкая: «Русалка» в Большом театре 

Бедная и робкая: «Русалка» в Большом театре
Фото: Ревизор.ru
Музыка Дворжака формально полна многочисленных влияний его современников — Вагнера, Чайковского, Римского-Корсакова, даже Дебюсси. Из этого месива композитор, добавив авторский талант, создал нечто самобытное и одновременно красивое. Это было ясно еще в 1901 году, на премьере. Чешское либретто по мотивам сказки Андерсена так же трагично, как датский оригинал, нет, гораздо трагичней, но без открытой романтики. Все же рубеж веков — другая эпоха, в которой искусство уже не терпит манифестов и героического «самоутверждения через отрицание», характерного для романтиков-предшественников. 1901 год — время символизма. Это уже иные переносные смыслы. А наши дни — время прагматизма. Именно об этом переходе (не теряя, однако, из виду сказочный элемент оперы как данность и как архетип) хотел говорить с публикой режиссер Кулябин. И его верный соратник — дирижер.
с первых звуков увертюры дает понять, что «Русалка» — не просто опера, а какая-то нездешняя сила судьбы. Звучание оркестра волнует не только общей музыкальной «атакой», изысканной и драматической, метафизической и до ужаса конкретной, корректной к певцам и полной разнообразных красок (за исключением иногда не совсем правильно волнуюшихся медных), но и точным попаданием в смысловое «яблочко» концепции. Обеих концепций — музыкальной и режиссерской, что в спектакле, к счастью, тождественно. Лейтмотивы есть не только в партитуре. В режиссуре — тоже. Драматург придумал ход, который желчно обыгрывает житейскую мудрость, обращенную пожившими на этом свете, как бы умудренными людьми — к неопытным восторженным девицам. «Ждешь принца на белом коне? Ну и дура. Боком выйдет». Развенчивание девичьего идеализма — одна из опор концепции. Отсюда и постановочный принцип спектакля — сказка, неуклонно переходящая в быль. Русалка — . Ежибаба — Елена Манистина. Фото Дамира Юсупова/Большой театр
Первый акт сказочный почти целиком. С лесом, луной, водопадом и дриадами. С костюмами а-ля «двести лет назад», намекающими на живопись «с аффектами». Наивный зритель, не зная манеры Кулябина, может подумать, что так до конца и будет. (Примерно такую же обманку подсунул публике в этом же театре, когда ставил «Руслана» и «Людмилу»). Но уже возникает — неожиданным вкраплением — игривый кусок реального будущего: кресла в кинотеатре, где Русалка в свадебном платье, после всех вокальных мечтаний о любви, ест попкорн и выслушивает мужские комплименты соседа по кинозалу. Вот он, принц, которого ждала-ждала — и дождалась, наконец.
Второй акт — резко иной. Люди во дворце. Вакханалия обыденной пошлости. С принцем-мажором, бабником, пьяницей и наркоманом. С его пижонски-сытыми друзьями — всякого рода хипстерами и метросексуалами. С отчетливой идеей, что жениться на Русалке герой и не думал. А просто привел в богатый дом нищебродку (Русалка тут в жутком рванье и страшно закомплексована по манере держаться, да ей и сказать-то нечего). Привел, чтоб конкретно поржать. И, главное, насолить родителям. Поэтому и Заморская княжна — не княжна, а дорогая шлюха, которую нанимает испуганно-властная мать, чтоб отвлечь сыночка от неравного брака. А папа-Водяной, приходящий на «свадьбу» — пенсионер, живущий на известно какую пенсию. Кстати, обыграна еще одна история про встречу с прекрасным Принцем: героиня по ходу дела теряет туфлю, точь— в-точь, как Золушка. Только эту золушку этот принц в злобе толкает так, что голова девушки бьется о стенку.
И третий акт, объясняющий всё, собирающий первые два действия в единое целое. Сказка ведь с плохим концом? И жизнь с таким же. На втором «этаже», в горах и лесах, где сказочные персонажи, и на первом, под сказкой, в больнице, где люди. Тут в вечной коме лежит «бедная, робкая» Русалка с пробитой головой. А у дверей ее палаты умирает от передоза пошлый кривляющийся «принц» и корчится в слезах безутешный отец-пенсионер. В то время как наверху, в сказке, то же самое, только с мистическим серьезным флером. Ну, и сплошные параллели и двойники: ведьма Ежибаба — врач, легкомысленные дриады — медсестры, глуповатый лесничий — охранник. Драматические роли без слов и пения, на которые были приглашены артисты миманса театра и московские артисты (их старались набирать, учитывая фактуры певцов) сыграны по всем законам театра переживания. Весьма наглядно. Вверху: Водяной — Миклош Себестьен. Русалка — Динара Алиева. Ежибаба — Елена Манистина. Внизу: Отец невесты — . Врач — . Фото Дамира Юсупова/ Большой театр.
Тут самое время сказать о певцах. Две Русалки (Динара Алиева и ) поют хорошо, обе, но держатся по-разному. У Алиевой дева вод — как мраморная статуя в парке, у Морозовой — как картинка в книжке. И обе героически молчат половину второго акта, будучи немыми по сюжету и занятыми в мимически сложном образе «невесты». Два Принца ( и ) имели огрехи в вокале, про Радченко и вовсе объявили перед началом, что певец болен. Две Княжны ( и ) обе соблазнительные уверенным, мощным голосом, актерски обольщали по-разному: первая — открытыми намеками на доступность, вторая — дамской брутальностью как Брунгильда. Елена Манистина (Ежибаба) героически пела в двух составах, да еще ловко перемещалась по неудобной узкой дорожке в ее мрачном царстве. Убедительны оба Водяных — гость Миклош Себестьен и наш . В спектакле много небольших партий, сделанных с душой и качеством: от  — поваренка (у Кулябина — ловкого делового домочадца) до голосистых лесных нимф.
Но это еще не все. По пути к финалу Кулябин предлагает публике много загадок и обманок. Первая (пролог) возникает во время увертюры, когда Водяной, явно отведавший горьких отношений с женщиной, приносит Ежибабе свою дочь, младенца в пеленках, и та бросает ребенка в воду (вода окрашивается кровью). Так рождается Русалка — дочь нежити и женщины, дитя двух миров, существо с холодной кровью и горячей душой. Эта изначальная раздвоенность принесет горе всем. В том числе и отцу-Водяному, который весь спектакль, то в обличье нежити, то в человеке, будет переживать за чадо. И с тоской разглядывать некое женское лицо в медальоне, спрятанном на груди. В финале, на апофеозе горя, он выбросит свои воспоминания. Отношения отца и дочери, сплетенные с главной историей, в этом спектакле не менее важны, чем любовная линия. Как, например, и в «Риголетто», где шут и его Джильда связаны болезненной нежностью. Водяной — Миклош Себестьен. Русалка — Динара Алиева. Фото Дамира Юсупова/ Большой театр.
Так сказка, оставаясь в себе самой, оборачивается историей о современности, как бы она не выглядела. Так возвышенный миф оборачивается сирой реальностью, а прошлое — неизбежным будущим. У нежити нет души. У людей она есть. Вроде бы. Но есть ли? Вопрос. И без ответа, которого нет — «грустно до удушья», как поет Русалка.
Видео дня. Как Анатолий Васильев простил неверную жену
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео