Ещё

«Государство мыслит масштабно, а про жизнь простых людей помнит не всегда» 

Интервью с Софьей Капковой Директор Центра документального кино Софья Капкова рассказала МАРУСЕ СОКОЛОВОЙ о том, как бороться за фильм, не имея денег, где искать свою аудиторию и что нужно сделать, чтобы российская кинодокументалистика становилась коммерчески успешной. Быстро говорит, быстро думает, быстро ходит. Софья Капкова все делает быстро и как будто очень легко. Центр документального кино на «Парке культуры» возник четыре года назад словно за одну ночь. Капкова совершенно искренне любит этот некоммерческий жанр — кинодокументалистику — и знает, как сделать так, чтобы интересовались им не только энтузиасты. Можно ли говорить о том, что документальное кино стало в Москве модным? Определенно. Полный зал ЦДК собирают фильмы самые разные: история жизни взбалмошной Пегги Гуггенхайм, загадочной нью-йоркской няни, на самом деле оказавшейся фотолетописцем города, или один из многочисленных сюжетов мира моды: от рабочих будней Рафа Симонса, который создает кутюрную коллекцию в смешные, а на самом деле весьма опасные своей мизерностью сроки, до летописи марки, чей бирюзовый запатентованный цвет не спутаешь ни с каким другим. — В 2013 году вы открыли ЦДК — Центр документального кино. Почему вы решили заниматься именно документалистикой? — Я счастливый человек и всю жизнь занимаюсь тем, чем в данный момент увлечена. Когда я училась на журфаке, мне очень повезло с педагогом — . Кроме того, что он был очень обаятельным и остроумным человеком, он давал мне смотреть документальные фильмы, а позже по его наводке я стала ездить во ВГИК, смотреть кино там. В своей дипломной работе я сравнивала работы российского репортера и  — обладателя множества «Эмми», известного американского режиссера-документалиста. Какое-то время я продюсировала документальные фильмы на российском телевидении, а потом предложила мне возглавить дирекцию документальных программ в холдинге РИА «Новости». Первым проектом, который мы запустили, был проект «Открытый показ». Формат предполагал просмотр документального фильма с последующей дискуссией экспертов на заданную тему и был настолько успешным, что стало очевидно: имеющейся площадки мало. Между тем во всем мире от Берлина до Сингапура давно существовали отдельные площадки для документального кино, и я решила сделать такую же в Москве. Нас поддержал Музей Москвы, где как раз пустовало уникальное историческое здание — бывший склад военной техники. Мы сделали ремонт, построили кинотеатр, и 6 июня 2013 года в Музее Москвы открылся первый в России кинотеатр документального кино. — Как вы поняли, что людям это нужно? Документальные фильмы — это все-таки не мелодраму в кино посмотреть, это скорее образовательный процесс, требующий определенной внутренней работы. — И до появления ЦДК в Москве не было глобальных проблем с тем, чтобы посмотреть документальное кино. Правда, это скорее был клубный просмотр: нужно было отслеживать нечастые показы и подстраиваться под расписание. Это нельзя было сделать в спонтанном режиме, когда у тебя есть для этого желание и свободное время. Мне же казалось, что вокруг меня есть большое количество людей, у которых не так много свободного времени, но они готовы тратить его именно на такой досуг. Довольно скоро стало понятно, что проект будет успешным: зрители голосовали ногами и рублем, они приходили и покупали билеты. Мало кто верил в то, что это кому-нибудь окажется нужно, многие называли это утопией, но в результате все эти годы мы работаем с 11 до 24 часов, делаем по пять сеансов в день. — При этом показы документального кино в других местах часто бесплатные. — Бесплатно в этом городе ты можешь собрать кого угодно на что угодно, но приучить людей к тому, что за подобное удовольствие нужно платить, было одной из главных моих задач. Когда запустился ЦДК, мне казалось, что его аудитория уже сформирована, просто с Зубовского бульвара, 4, где находится РИА «Новости», она перейдет на Зубовский бульвар, 2. Все оказалось не так. Не все люди, привыкшие ходить на благотворительные гуманитарные мероприятия в РИА, были готовы прицельно смотреть документальное кино, да еще и платить за это деньги. Поэтому нам пришлось растить новую аудиторию, более молодую, более активную, более открытую. — А как вы приучали эту аудиторию к тому, что нужно смотреть документальное кино? — История нашего успеха — сарафанное радио. Наша задача заключалась в том, чтобы люди, пришедшие один раз, вышли из зала с желанием вернуться и рассказать об этом друзьям. У многих в головах до сих пор сидит ошибочное представление о документалистике, будто бы это такая занудная историческая бубнежка или нечто из рук вон плохо снятое с постоянно дрыгающейся камерой и нецензурной лексикой за кадром. Меж тем, например, американская киноиндустрия вкладывает миллионы в производство документальных фильмов. Я действительно люблю документальное кино, много путешествую, и каждый раз первое, что я делаю, будучи в Берлине или Нью-Йорке, — гуглю, что идет в моих любимых местных кинозалах. Наверное, именно поэтому я с самого начала очень хорошо понимала, что нужно, чтобы мне и моему окружению было интересно. — А случайные люди к вам ходят? С улицы, так сказать. — К нам приходит большое количество совершенно неподготовленных зрителей: они просто где-то услышали, что в ЦДК показывают интересные фильмы. Другая часть приходит, интересуясь конкретной темой. Предположим, мы показывали фильм про . Популярность фильма во многом была предопределена харизмой главной героини. Однако режиссер построил этот фильм как пронзительную историю взаимоотношений отца и дочери. Если бы он был снят про человека не такого известного, я уверена, он тоже собирал бы полные залы. Истории из жизни обыкновенных людей захватывают не меньше. Например, сейчас в прокате идет фильм «Анимированная жизнь». Это фильм, снятый по книге отца главного героя — обладателя Пулитцеровской премии, писателя и журналиста . Автор рассказывает историю своего сына с диагнозом «аутизм». Однажды мальчик перестал разговаривать, но в какой-то момент стал повторять цитаты из диснеевских мультфильмов, которые очень любил. Отец и сын смогли изобрести свой собственный язык, основанный на диалогах из любимых мультиков мальчика. Зрители видят историю взросления этого мальчика, у них на глазах он становится 20-летним парнем, сумевшим научиться жить самостоятельной жизнью отдельно от родителей. Я сейчас говорю об этом фильме, и у меня бегут мурашки… Этот фильм удивительный, он очень светлый и оптимистичный, несмотря на печальную тему. Его обязательно стоит посмотреть, чтобы еще раз убедиться в том, что выход есть всегда. Возвращаясь к вопросу, то, как снят фильм, и то, о чем он снят, — все это заставляет зрителя говорить: «Слушай, я тут такое видел! Сходи обязательно!» — То есть либо имя продает фильм, либо история? — Да, интересно рассказанная история продаст кино не хуже известного персонажа. Совсем недавно я посмотрела фильм «История Аманды Нокс» про студентку из Сиэтла, которая приехала на практику в Италию и была обвинена в убийстве своей соседки по квартире. Восемь лет девушка провела между тюрьмой и судами, пока не была доказана ее невиновность. Невероятная история! — А на художественные фильмы вы ходите? — Конечно хожу, однако видеть реальные судьбы на большом экране для меня намного интереснее. Собственно, как и с книгами: мне гораздо интереснее читать биографии и дневники, чем художественную литературу. Я очень тонко реагирую на лицемерие и вранье и, если вдруг чувствую, что меня обманывают, теряю всякое желание смотреть и читать дальше. С документальным кино это невозможно. Тебе может не нравиться, может казаться, что факты подтасованы, но это факты — они всегда остаются фактами. И для меня они всегда интереснее вымысла. — Как в мире сегодня относятся к российскому документальному кинорынку? — К сожалению, рынок документального кино в России, прямо скажем, не живой. У нас нет достаточного количества игроков, которые бы понимали, что этот бизнес может быть рентабельным. Как правило, фильмы для проката во всем мире крупные компании покупают пакетом, в котором, помимо игрового кино, есть и документальное. Расценки на документальные фильмы довольно высокие, при этом прокат позволяет эти фильмы окупать, а в России ситуация обратная. Что делала я? Я ездила к правообладателям и рассказывала: «Вот смотрите, есть я — красавица и умница, есть такой проект — интересный и перспективный. Да, рынка у нас нет, но у меня есть надежда, что он появится. Давайте договариваться: вы сейчас дадите мне кино, а я потом верну вам все деньги от проданных билетов». Как ни странно, люди шли навстречу, соглашались, и сейчас мы даже дружим со многими крупными кинокомпаниями и продюсерами. — То есть вы не платили, как все, условно по 100 тысяч за права? — Нет, у нас таких денег нет. Но люди видели, что мы верим в то, что делаем, и отзывались. Мы крайне редко что-то покупаем — выпускаем в прокат не больше трех картин в год. В большинстве случаев мы договариваемся об ограниченном прокате на определенное количество показов. — Какие фильмы вам сложнее всего достались, за что пришлось побороться? — Как раз за «Эми» была самая настоящая битва. Получить этот фильм для меня было делом принципа: я очень люблю музыку Эми Уайнхаус, я с ней засыпаю и просыпаюсь вот уже много лет. Поэтому еще на стадии создания кино мы, конечно, стали заваливать кинокомпанию письмами, и, когда фильм вышел и был представлен в Каннах, они уже знали о нашем желании представлять его в России. Со стороны России было еще несколько запросов, в том числе от компаний более известных и опытных. Я пришла к правообладателям и объяснила, почему мне так важен этот фильм и почему его нужно дать именно мне. В итоге они дали нам добро, а всем остальным отказали. На нас даже многие потом обижались и не понимали, как так, почему фильм продали мне, а не им. — Ну а правда, почему? — Наверно, потому, что им не поверили, а мне поверили. — Как изменились цифры за три года, что существует ЦДК? Есть ли какая-то динамика? — В 2013 году нас посетили 13 тысяч зрителей, а за 2016 год, который еще не кончился, к нам уже пришли 46 тысяч зрителей. Поэтому динамика однозначно есть, но нужно понимать, что мы очень ограничены пространством — у нас всего 90 мест в зале. — А что насчет параллельных проектов с другими площадками? — Эти проекты как раз очень помогают не ограничиваться одним нашим залом. Мы сотрудничаем с музеем современного искусства «Гараж», , периодически показываем что-то в Питере — и я надеюсь, будем показывать в более постоянном режиме. Мы выходим за переделы своей площадки не потому, что я хочу усидеть на всех стульях, а потому что нам тесно и мы хотим дать максимальную возможность зрителю посмотреть хорошее документальное кино. — Помню, что вокруг летних показов на крыше музея «Гараж» был страшный ажиотаж, было не попасть. — Показы в «Гараже» — очень успешный кейс, как говорят на бизнес-тренингах. Но наша история сотрудничества началась гораздо раньше. Как только открылся ЦДК, мы договорились о том, что запустим цикл документальных фильмов об искусстве, а от «Гаража», в свою очередь, будет приходить куратор-искусствовед и отвечать на вопросы. Поэтому, когда мы объявили о летней программе кинопоказов на крыше, у этого проекта уже была своя аудитория. И если изначально мы показывали фильмы исключительно о художниках, то прошедшим летом мы показали, например, фильмы «Пегги Гуггенхайм: Ни дня без искусства» и «В поисках Вивиан Майер». Многие сомневались, но я верила, что они найдут отклик у зрителей. «В поисках Вивиан Майер» — один из наших самых успешных релизов. Это номинированная на «Оскар» история про фотохудожницу, которая всю жизнь проработала няней и стала известной только в 2007 году, за два года до своей смерти, когда на чикагской барахолке случайно был найден фотоархив с ее уличными снимками Нью-Йорка. — Удивительно, как вы все это чувствуете. «Я чувствовала, что это найдет отклик», «Я чувствовала, что это будет нужно»… Что это, третий глаз? — Да, в этом очень много моего «я». Ничего не могу с этим поделать, это моя интуиция, и я так чувствую. Я не киновед и не могу профессионально обосновать, почему эта работа сильная, а эта — нет. Я и не бизнесмен с большим опытом работы в прокатных компаниях, чтобы понимать динамику, цифры и т. д. Это скорее стечение каких-то факторов. Но, учитывая, что наши цифры растут, а зрителям нравится, возможно, я могу доверять своему внутреннему голосу. — Вы получаете какие-то отклики от своих зрителей? — Конечно! Это сейчас я бываю в кинотеатре реже, чем хотелось бы, а раньше я буквально жила в нем, и больше всего мне нравилось отрывать корешки билетов на входе и на выходе спрашивать: «Ну как вам?» Однажды мы показывали фильм «Приговоренные» про людей, отбывающих пожизненное заключение в российских тюрьмах. Этот фильм — большая журналистская удача, потому что в Америке, предположим, у режиссера не было бы шансов снять такое кино: ему бы никогда не разрешили находиться один на один с заключенными в течение такого долгого времени. А здесь в силу российских особенностей у него такой доступ был, и в результате он снял совершенно феноменальную работу. И вот мы показываем этот фильм, Марк говорит приветственное слово, после чего уезжает по своим делам. В какой-то момент посреди показа вдруг распахивается дверь, выскакивает мужчина крупного телосложения с короткой стрижкой, хорошо одетый и говорит: «Где? Где он?» Я говорю: «Кто?» Он отвечает: «Ну этот, режиссер. Это же все вранье, я сам сидел, я знаю!» И дальше он полчаса рассказывает нам, как там все обстоит на самом деле. Ну что же, и такой зритель приходит к нам в кино. — В одном из интервью вы говорили, что режиссеры и правообладатели спрашивали: «Ну окей, а деньги? Что я с этого получу?» — Скорее всего, вы говорите о проекте «Медиатека». В ЦДК и правда в свободном доступе находится архивное собрание советских и современных документальных фильмов. Действительно, было сложно убедить правообладателей бесплатно передать нам права на использование картин. Это при том что мы берем на себя все затраты по оцифровке и продвижению, мы не показываем эти фильмы на экране, а сами фильмы полностью защищены от копирования. Мне было очень важно собрать научно-популярное советское кино, но не секрет, что с развалом Союза развалилось и все остальное. Развалились кинокомпании, и у кого-то были только права, но не было фильмокопий, у кого-то были фильмокопии, но не было прав, у кого-то не было вообще ничего. Мы провели самую настоящую детективную работу, чтобы собрать все воедино. В принципе, это задача государства и . Как Британский институт кино: все то же самое, что сейчас у нас, только существует все это не как частный проект, а как большая государственная институция с многолетней историей. — Получается, государство вам никак не помогает, а этим законом об обязательном прокатном удостоверении только усложнило вам жизнь? — Государство мыслит масштабно, а про жизнь простых людей помнит не всегда. — То есть за эти годы не было никаких попыток сделать что-то вместе? — Мне кажется, если есть желание, всегда найдется тысяча возможностей. Пока мы существуем самостоятельно, но я ничего никогда для себя не исключаю. — Что надо сделать, чтобы русское документальное кино стало наконец коммерчески успешным? — Если обобщать, то для того, чтобы миллионное население какого-нибудь одного города из года в год бегало марафон, сначала кто-то один должен начать бегать. Все масштабные процессы происходят со временем, в результате последовательной работы. Да, у нас довольно большое количество талантливых людей, чего им не хватает? Во-первых, не всегда хватает образования. Во-вторых, не хватает господдержки. Документальное кино можно снимать годами, и не всегда расходы можно минимизировать. Режиссер-документалист — это очень своеобразная профессия, это чуть больше, чем просто уметь снимать, это все-таки про жизненный опыт. У нас много хороших операторов, но быть оператором и быть режиссером-документалистом — это не одно и то же. Другая крайность — у нас почему-то считается, что ты не можешь снять документальное кино, если ты не режиссер, но и это не так. Документальное кино — это в первую очередь авторство. В мире миллион таких историй, когда люди, не имеющие отношения к кино, становятся авторами фильма. В-третьих, не хватает самоуверенности, которая, может быть, есть у меня. Люди думают: «Ну кому это нужно? Что я буду с этим делать?» И еще очень нелюбимый мной вопрос, которым задаются многие: «А что мне за это будет?». Тебе за это не будет ничего, ты просто получишь удовольствие. Но если ты получишь удовольствие, то, возможно, возникнет что-то помимо него. — Если бы вы вдруг решили снять кино, о чем бы оно было? — У меня был опыт продюсирования такого кино. Это был фильм «Победить рак», и я делала его именно потому, что эта история была во многом для меня очень личная. История главной героини — это история моей мамы. И дневники, которые лежат в основе фильма, — это в каком-то смысле и мои дневники, которые я писала за нее. Для меня во всем очень важна личная вовлеченность. И если я вдруг снова буду заниматься документальным производством, это будет что-то, что меня в тот момент будет очень волновать. — В декабре в прокат вышел фильм об аутизме «Анимированная жизнь». Вы устроили с ним целые гастроли по стране, включив в проект Weekend фестиваля «Центр»? — Действительно, мы попробовали возить тематически объединенные фильмы по городам России. Для нашего собственного фестиваля «Центр» мы выбираем фильмы о городе и человеке. «Центр» проходит в сентябре, а для спецпрограммы Weekend фестиваля «Центр», которую мы показали в Санкт-Петербурге, Москве и Екатеринбурге, мы брали по четыре фильма из основной программы фестиваля, включая «Анимированную жизнь». Точно так же у нас есть планы возить фильмы из документальной программы фестиваля современной хореографии Context. Вообще у меня на Россию большие планы, поэтому в следующем году мы выпускаем в прокат несколько документальных работ, сделанных российскими авторами. ____________________________________________________________________ Маруся Соколова
Видео дня. Чем напугал фильм Ромма атомную промышленность СССР
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео