Ещё
Назван самый популярный сериал HBO
Назван самый популярный сериал HBO
Сериалы
Музыкальный фестиваль объединят с реалити-шоу
Музыкальный фестиваль объединят с реалити-шоу
ТВ
Проложили дорогу грудью
Проложили дорогу грудью
Актеры
5 незабываемых фильмов с Анной-Софией Робб
5 незабываемых фильмов с Анной-Софией Робб
Фильмы
Алла Пугачёва. Тот самый концерт
Алла Пугачёва. Тот самый концерт
Документальный, Музыкальный
Купить билет
Холодное сердце II
Холодное сердце II
Мультфильм, Приключение, Комедия
Купить билет
Война токов
Война токов
Исторический, Триллер, Драма
Купить билет
Рождество на двоих
Рождество на двоих
Ромком
Купить билет
Ржев
Ржев
Драма, Военный
Купить билет
Достать ножи
Достать ножи
Детектив, Драма
Купить билет
Джуманджи: новый уровень
Джуманджи: новый уровень
Боевик, Приключение, Фантастика
Купить билет
Лев Яшин. Вратарь моей мечты
Лев Яшин. Вратарь моей мечты
Биография, Драма, Семейный
Купить билет
Ford против Ferrari
Ford против Ferrari
Биография, Драма, Спортивный
Купить билет
Сиротский Бруклин
Сиротский Бруклин
Драма, Криминальный
Купить билет
Аванпост
Аванпост
Триллер, Фантастика
Купить билет
Давай разведемся!
Давай разведемся!
Комедия
Купить билет
Грех
Грех
Биография, Исторический, Драма
Купить билет
Решала. Нулевые
Решала. Нулевые
Боевик, Триллер, Драма
Купить билет
Прекрасная эпоха
Прекрасная эпоха
Трагикомедия
Купить билет
Аббатство Даунтон
Аббатство Даунтон
Мелодрама
Купить билет
21 мост
21 мост
Боевик, Триллер, Драма
Купить билет
Текст
Текст
Триллер, Драма
Купить билет
Тварь
Тварь
Триллер, Ужасы, Драма
Купить билет
Малефисента: Владычица тьмы
Малефисента: Владычица тьмы
Приключение, Фэнтези, Семейный
Купить билет

Кшиштоф Занусси: Впечатлений за жизнь собралось на много фильмов, которые я уже не сниму 

Кшиштоф Занусси: Впечатлений за жизнь собралось на много фильмов, которые я уже не сниму
Фото: Вечерняя Москва
Звезда мирового кино, обладатель «Золотого льва» Венецианского кинофестиваля, режиссер приехал в столицу России, чтобы поучаствовать в ретроспективе своих фильмов, посвященных его 80-летию. Мастер привез в Москву свой новый фильм «Эфир» и поделился с «Вечерней Москвой» мыслями о современном кино, творчестве и главном выборе в жизни человека. Кстати, на афише Занусси подписался как «Физик. Философ. Режиссер». Мы расспросили его и об этом.
— Пан Кшиштоф, в Москве состоялся показ вашего нового фильма «Эфир». Какие размышления натолкнули вас на эту работу?
— История «Эфира» касается мифа о Фаусте. Мой фильм — это совместное производство многих стран Европы — Польши, Украины, Венгрии и Италии, а миф о Фаусте — очень европейский, в других культурах ничего похожего не появляется. Я в своей картине размышляю над тем, что сегодня мы все живем иллюзией, будто все вокруг стало безопасным. Мы уже не боимся зла так, как боялись его раньше. А я хотел напомнить, что зло — сила динамическая, что все мы способны выбрать зло. После одного известного процесса в Иерусалиме (имеется в виду суд над бывшим нацистским деятелем ) по миру распространилась мнение о «банальности зла». Но Ханна Арендт говорила не только, что Адольф Эйхман был банальным человеком. Зло, которому он служил, — явление совсем не банальное. И потенциал зла в мире спрятан глубоко. Роль искусства как раз в том и заключается, чтобы показать, что эта опасность всегда реальна. У нас ведь сегодня существует такое… «ангелическое» (от слова ) восприятие мира, в котором мы все как будто ангелы и смотрим на наших предков, как на варваров, потому что они боролись с оружием в руках и применяли насилие. Но мы ведь не лучше них. Этот моральный выбор, который встал перед нашими предками, в любом поколении всегда появляется заново, и надо всегда проверять себя: к чему я способен и к чему должен идти. Чувствую ли я в себе совесть, как тот мост, который может меня спасти от преступных дел, в которые, возможно, общество будет меня тянуть.
— Вы, представляясь публике, о себе говорите на афише: «Физик. Философ. Режиссер». Почему определение «физик» — на первом месте?
— Я пошел после средней школы учиться в Варшавский университет на физика, и эта наука оставила очень сильный след в моей жизни. Она меня сформировала, я в нее влюблен до сих пор, но, к сожалению, физика в меня не влюбилась. Поэтому мне пришлось искать другие пути в жизни, но я знаю, что то, что видят физики, — это на 100 лет опережает то, что думает гуманитарно образованная часть людей. Разрыв тут огромный, и он всегда существовал, и в данный момент он тоже наблюдается. Физика давно уже отошла от детерминированной механики, с которой мы общались во время Ньютона, к науке вернулось понятие . Моя картина «Эфир» — и об этом тоже. Таинство — это когда мы чувствуем, что перед нами есть что-то непонятное.
— К теме Фауста вы ведь обращаетесь не в первый раз. В вашей картине «Защитные цвета» герой, сильно смахивающий на Мефистофеля, непрестанно провоцировал окружающих. Во многих ваших фильмах речь о том, что люди продают душу дьяволу. Но если сравнивать эти фильмы с «Эфиром», то видно, что ваш подход к теме с годами стал много жестче.
— Пожилые люди всегда более радикально высказываются с годами. И я тоже стал более радикален. Возможно, потому что я сейчас живу в свободной стране и могу себе такое позволить. Хотя за это меня часто ругают. Тема Фауста основана на том, что у человека есть душа. А наличие души в человеке — это сегодня немодный сюжет. Мы живем в мире, где люди пробуют забыть о существовании души, а меж тем добро и зло внутри нас находятся в постоянной борьбе, плацдармом для которой служит совесть. В христианской традиции мы знаем, что люди грешны по природе. Но при этом никто у нас ведь не отнимал способность выбирать Добро. И именно в этом выборе заключена наша победа. А если мы, как постмодернисты, уже перестали отличать добро от зла, значит, мы погибли.
— Почему вы сюжет Фауста поместили в период перед Первой мировой войной, а не перед второй, когда ваш доктор мог развернуться гораздо шире?
— XIX век развил немудрое утверждение, что мы уже почти все знаем. Время Первой мировой войны — это конец эпохи. Это период невероятной человеческой гордыни, где человеку казалось, что он уже — хозяин космоса, вселенной. От этого убеждения мы отошли после Первой мировой войны. И стали понимать, что мы такие же, как и наши предки. Мы не лучше, мы тоже — варвары. И способны делать страшные вещи, хотя и выглядим гораздо более цивилизованными. Я подумал, что для «закрытия эпохи» надо поместить героев в период до Первой мировой. Многие считают, что Вторая мировая война — продолжение первой, а холодная — продолжение второй. На самом деле все это ведь постоянно тянется, война не прекращается. Я думал об этом.
— В конце картины вы используете интересный прием: рефреном повторяете всю историю в эпизодах. С какой целью?
— Я хочу подчеркнуть, что мы видим мир, многих вещей не замечая. И показать, что именно происходило с героями, чего никто из нас, наблюдавших за ними, не заметил. Дьявол ведь появляется, но никто его не узнает. И никто не увидел, в чем именно была суть договоренности, какой герой оказался связан со злом. Это абсолютно то же самое, что Шекспир сказал в «Гамлете»: есть вещи на земле и на небе, о которых не мечтают даже и философы. И есть вещи, которые происходят между нами, а мы их не замечаем. Наш взгляд ограничен размерами пространства и времени. Но, может быть, пространство гораздо больше, чем мы думаем, и нас окружает другая реальность, о которой мы не догадываемся? Физики об этом серьезно говорят. А гуманитарные науки в этом смысле остались еще в XIX веке, со своей методологией самоуверенности, которая с физической точки зрения выглядит просто смешно.
— А как вы, физик, отнеслись к тем научным экспериментам, которые наносят ущерб испытуемым, а потом приносят пользу миллионам, скажем, при создании лекарств? Как вы к этому относитесь с точки зрения того же нравственного вы бора?
— Многие люди науки на себе ставили эксперименты добровольно, это делали ученые и в XIX веке, и раньше — это было их решение. Решение их совести. Но если эти эксперименты проводятся в ущерб для других людей, даже если это потом принесет пользу миллионам, то это, с моей точки зрения, недопустимо. Я смотрю на вещи на основе той традиции, на которой построена наша цивилизация.
— Вы в России читаете лекции студентам на Высших режиссерских курсах. Какое российское кино вы смотрите? Кто из российских режиссеров представляет для вас интерес?
— Я всегда жду новые картины Звягинцева, Сокурова, Германа. У вас есть , который что-то снимает. Всем этим людям у меня выдан полный кредит доверия. И если что-то снял, то я побегу на его новый фильм, даже не спрашивая, о чем он. Это все — режиссеры, которые ни разу не опровергли моего ожидания. Этих имен уже достаточно, таких мастеров в мире немного осталось, а у вас они есть, и ведь некоторые из них — довольно молодые.
— В России много спорят о том, как развернуть отечественного зрителя к собственному кинематографу. А поляки смотрят свое кино?
— Интерес к нему огромен. Хоть это кино часто ругают: о нем почему-то принято говорить плохо. Но при этом билеты продаются, и это, мне кажется, уже хорошо. У нас, как и у вас, очень много молодых режиссеров. Самая большая трудность сегодня в том, что после многочисленных смелых дебютов не следует продолжения. Человек делает первую картину, а когда понимает, что ему выпало счастье быть замеченным, второй фильм уже делает очень осторожно. Такое я вижу по всему миру. Что касается методов поддержки польского кино, то нам 10 лет назад удалось пробить закон, который похож на французский. Основа его в том, что кино нужно поддерживать, но поддержка не должна быть государственной. Потому что если включается государство, то включается и политика. А культура лучше всего развивается без политического нажима. У нас есть общественные деньги, но они не государственные. По закону 1,5 процента всей прибыли с рекламы по всем ТВ-каналам и 1,5 процента всей прибыли с билетов в кино идет в Национальный фонд кино. И эти деньги потом раздают не политики, а эксперты. В результате у нас за 10 лет очень сильно выросло количество фильмов, мы снимаем 40–50 полнометражных картин, фонд поддерживает документальное кино, молодежное, детское, и все фестивали получают деньги из него.
— Пан Кшиштоф, замечаете ли вы какие-то перемены в российских студентах, которые идут в вашу профессию?
— Я читаю лекции у вас уже почти 20 лет и всегда вижу новых людей, новые сюжеты. Что заметил за последние годы? То, что язык метафорический в России частично исчезает. Раньше этого было много, а сейчас мало. Все останавливается на уровне реализма и прямого рассказа. А красота русской культуры, где буквально все можно было превратить в притчу, в метафору, — вот это, к сожалению, ослабело. Дети более реально рассказывают о жизни, но в этом нет поэзии. Хотя, возможно, таков вообще язык современного изобразительного искусства, что в нем места для метафоры стало значительно меньше, чем было?
Каждое новое поколение, с которым я встречаюсь на курсах, отличается от предыдущего. Их предложения другие. Мы делаем с новыми студентами те же упражнения, что и с их предшественниками, но каждый раз они приносят разные результаты.
Но вообще Россия меня очень притягивает. Моя первая встреча с Россией состоялась полвека назад в Новосибирске. Она была с русской интеллигенцией. Возможно, сказалось то, что дальше Новосибирска уже сослать было нельзя, но я встретил удивительных людей, невероятно открытых. Русская интеллигенция увлекает своей глубиной. Это мне всегда напоминает наши глубокие европейские ценности, а они в русской интеллигенции сохранились.
— Что сегодня в ваших режиссерских планах?
— Я предложил телевидению идею мини-сериала. Шесть частей, где конструкция рассказа связана с разными сторонами нашей жизни. Эта популярная форма тоже может быть глубокой и философской. Сейчас многие снимают прицельно для интернета, я тут открыт и жду предложений. Считаю, что и на интернет-пространствах — площадке будущего — должен быть широкий спектр и популярного кино, и элитарного. Для меня элита важнее всего. Потому что элита двигает общество вперед. А вовсе не массы, хотя марксисты считали обратное. Но они были неправы и поэтому проиграли.
Кроме того, я недавно закончил сценарий — это современная история математика, парадоксальная, на первый взгляд. Родственник хочет оставить ему большие деньги, а математик мечтает лишиться и общения с этим родственником, и его денег. Это рассказ о том, что деньги не дают свободу, а, наоборот, отбирают ее.
— В продолжение темы свободы вопрос к вам не как к режиссеру и физику, а как к философу, раз уж вы себя так на афишах позиционируете. Как бы вы ответили для себя: в чем смысл жизни и в чем смысл существования режиссера?
— Если бы знал ответ на первый вопрос, то немедленно бы всем послал смс. Смысл жизни — это то, чего мы ищем ежедневно, и если вечером нам кажется, что мы его нашли, то утром поиски начинаются заново. Это как вера в Бога, ее ведь тоже нельзя с вечера в холодильнике оставить. Она, эта вера, то появляется, то исчезает, и остается лишь надежда, что мы ее заново найдем.
А в чем смысл режиссуры? Режиссура — это искусство рассказа. Я с удовольствием спорю, когда мне говорят, что кино — это искусство образа, но я настаиваю, что кино — это искусство слова. Все человечество основано на слове, именно это утверждается в Библии. Мы тем и отличаемся от животных, что появилось слово, и с помощью него мы можем между собой обмениваться идеями и мыслями.
Кино — это искусство рассказа, и именно этим я, режиссер, и занят. Это то, что делает и кино, и роман, и театральную пьесу: мы все рассказываем друг другу какой-то свой определенный опыт, и этот опыт накапливается. Культура — это память поколений, и сокровищница разных случаев, выборов, которые у кого-то случались. Мы на это смотрим и учимся: у кого-то был такой опыт, и, возможно, он и нам тоже пригодится. И если человек хочет рассказывать то, что может быть полезно другим, — это самое хорошее призвание.
— А как же слава, деньги?
— То, что мы хотим быть известными, раздавать автографы, что нас тянет красная дорожка, что хотим быть богатыми, — это всего лишь человеческая слабость. На которую с годами смотришь все с большей иронией.
— Не хотите ли снять фильм по произведениям великой русской литературы?
— Нет. Я лишь два или три раза в жизни употреблял литературные произведения как основу своих картин. Мне кажется, что если произведение заработало в своей дисциплине, в своей поэтике, то незачем его переносить на экран, в другую поэтику. Очень редко великие литературные произведения в киноформате были успешными. Успешные картины часто создавались на основе средних по качеству романов. Поэтому у меня такого желания нет, тем более что сейчас очень трудно думать о кинематографическом сотрудничестве с Россией, я не вижу большой заинтересованности в подобном диалоге. А еще некоторое время назад видел. И снял, например, с  картину в совместном производстве «Персона нон грата», где Никита сыграл одну из главных ролей. Этот опыт был очень интересным, и там есть мысль Никиты, который вложил ее в наш совместный творческий диалог. Так что могу сказать: в моей судьбе есть опыт вдохновения, который мне принес контакт с другой культурой.
— Если вы отвергаете литературные произведения как основу будущего сценария, то откуда вы черпаете сюжеты для фильмов?
— Из жизни. Я столько лет живу, у меня такое количество встреч с людьми, я столько видел и слышал, что впечатлений и историй собралось на много-много фильмов, которые я уже никогда не смогу снять.
— В российском массовом кино есть ощущение, что профессия режиссера уходит на второй план, а на первый выходит роль продюсера. Есть ли такое в европейском кино?
— Продюсерское кино придумано в Америке, в Голливуде, где вообще произведение искусства — это коллективный продукт. Там нет одного автора, там кино — это товар усредненный, для массового зрителя. В Европе это не так чувствуется. Я сам был продюсером моих коллег — и Кшиштофа Кесьлевского, и Агнешки Холланд, руководил студией тридцать лет. Конечно, будучи продюсером, я старался быть партнером и обеспечивать режиссеру то, что ему необходимо для картины, поддерживал прежде всего. Но это, конечно, носит не такой смысл продюсирования, как в массовом коммерческом американском производстве. Другой вопрос, почему их «смыслы» приходят к нам в Европу? Я понимаю это так: потому, что появилось «массовое общество», массовый зритель. И это массовое общество сформировалось раньше в Америке, чем в Европе. Но в его пользе для истории и для искусства я лично сильно сомневаюсь. Хорошо ли это — быть постоянно окруженными товарами, которые сделаны коллективом? Вот в английском языке есть такая издевка, когда про что-то говорят, что это «верблюд» — имея в виду, что это на самом деле лошадь, но нарисованная коллективом. Так вот я бы не хотел, чтобы все наши товары (кино) были похожи на верблюдов. А индивидуальный диалог автора с публикой — это память той высокой культуры, которая родилась в Европе.
СПРАВКА
Кшиштоф Занусси изучал физику в Варшавском университете и философию в Краковском университете. Режиссерское образование получил в Лодзинской киношколе. В большом кино дебютировал в 1969 году фильмом «Структура кристалла». В общей сложности снял 25 полнометражных игровых картин, а также ряд телевизионных и документальных проектов. За ленту «Год спокойного солнца» получил «Золотого льва» Венецианского кинофестиваля.
Читайте также: : Рано или поздно человечество наиграется в фантики
Видео дня. Что стало с актерами из фильма «ДМБ»
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров