Ещё

Пошумим, брат 

Пошумим, брат
Фото: Lenta.ru
В прокат выходит один из лучших фильмов года — триллер братьев Сэфди , отправляющий в лихорадочный трип по Нью-Йорку драгдилеров, лохов и бедолаг на пособии. Кроме того, гротескная панорама России телесмотрящей в «Проруби» и Гийом Кане в поисках пропавшего ребенка в «Моем сыне».
«С чем у тебя ассоциируются вода и соль, Ник?» Прежде чем Ник (Бен Сэфди), грузный, растерянный, еле ворочающий языком, пробормочет слово «пляж», по его щеке стечет одна-единственная слеза. Ему, впрочем, недолго отбиваться от вкрадчивого психиатра — в кабинет вот-вот ворвется Конни (Роберт Паттинсон) и, высказав врачу пару ласковых, заберет умственно отсталого брата с собой: «Посмотри на этих дебилов. Ты же не такой, как они, ты нормальный. Мы с тобой вдвоем против всего мира».
Словно пытаясь подтвердить собственные слова, Конни тут же потащит Ника с собой на дело — грабить отделение банка в масках чернокожих бугаев. Брат не подведет, план более-менее сработает, вот только Конни не учтет возможности наткнуться на бомбу с краской в сумке с выручкой.
Паника, бегство, замешательство, незамеченная стеклянная дверь — и вот уже Ник окажется в наручниках, а физиономия Конни во всех выпусках новостей. Одна ночь, один большой город, один находчивый беглец, одна миссия — любой ценой вытащить брата из-за решетки: долго в печально известном Райкерсе Ник с его сознанием ребенка и комплекцией медведя не протянет.
Эту завязку братья Джош и Бен Сэфди, пробившие себе путь в основной конкурс Канн герои нью-йоркского киноандерграунда, укладывают в стремительные 10 минут. Темпа фильм не сбавляет и дальше, отправляя своего протагониста (лучшая пока роль в карьере Роберта Паттинсона) в забег по почти кафкианскому лабиринту ночного Куинса — где за каждым поворотом обнаруживается обнадеживающий проблеск успеха, но только чтобы смениться очередным тупиком.
Конни при этом не теряет самообладания, выкручиваясь из одной передряги за другой — порой с помощью кулаков, но чаще благодаря шарму, импровизации и дьявольскому дару заговаривать окружающим зубы. Окружающие не менее колоритны, чем он сам — на проклятом пути Конни встречаются то доверчивая чернокожая школьница, то помятый приятель драгдилера с бутылкой ЛСД в одной интересной нычке, то и вовсе . Ночь переходит в утро, Конни не сдается — но кольцо вокруг него все сжимается и сжимается.
Столкновение судеб, удивительные пересечения человеческих траекторий проявлялись из хаоса обычной, неглянцевой нью-йоркской жизни и в прошлых фильмах Сэфди (особенно в принесшем им первую известность «Сходи за розмарином»), но никогда еще кино братьев не было сбито так плотно. Злоключения Конни сменяются в таком ритме и сняты в таком выразительном гипнотическом стиле, что пока за кадром нагнетающе стрекочет саундтрек Oneohtrix Point Never, у аудитории не остается выбора, кроме как присоединиться к этому трипу: образно выражаясь, сесть Конни на хвост, стать, в сущности, его соучастниками.
Фильм при этом ни разу оценки действий героя, понятных, но далеко не всегда благообразных, себе не позволяет. Не успеть осмыслить их и зрителю — выдохнуть-то было бы время! Этот подход разом превращает «Хорошее время» в один из лучших триллеров последних лет — но успехи фильма лежат не только в области жанрового кино: сокращая дистанцию между Конни и зрителями, Сэфди добиваются от тебя не только сопереживания герою, но и уже в финале, почти интимной с ним близости — так что кошмарная, эгоманиакальная природа персонажа просвечивается таким рентгеном, какой редко встречается и в психологических драмах.
Более того, отдышавшись после финальных титров и оглянувшись назад, обнаруживаешь, что у тебя перед глазами, благодаря пронырливости Конни, только что пронеслась панорама современной Америки — причем без всякого авторского педалирования социальной и политической повестки. Качество редкого, по-настоящему большого кино.
Жюльен (Гийом Кане), скрипя зубами и нервно потирая руки, едет в некогда родной город — из привычного ритма занятой, полной командировок рабочей жизни его вырвал звонок бывшей жены Мари (). Случилась беда: их семилетний сын пропал во время ночевки в четырехдневном лагере на природе, куда его силой записала мама в надежде немного побыть наедине с новым хахалем, дородным энтузиастом по имени Грегуар.
Ребенок исчез прямо посреди ночи — оставив все вещи, кроме клетчатого спальника. Мать сокрушается, что пацан мог сбежать из-за недовольства ее новыми отношениями. Отец, услышав от полиции, что речь идет скорее о похищении, чем о побеге, первое подозрение бросает на Грегуара — уж очень неудачный момент тот выбирает для того, чтобы показать план дома, который собрался строить для Мари и их будущего потомства и в котором не очень-то учтено место для исчезнувшего пасынка. Камера вздрагивает, сознание Жюльена как будто подпрыгивает вместе с ней — и он без лишних слов метелит Грегуара до больничной койки.
Завязка «Моего сына», конечно, заставляет вспомнить «Нелюбовь»  — даром что здесь ребенок исчезает не перед разводом родителей, а уже намного после него. Впрочем, персонаж Гийома Кане быстро дает понять, что он не чета рыхлым и растерянным звягинцевским персонажам: он не оставляет поиски сына, даже когда полиция после избиения Грэгуара, пытаясь охладить отцовский пыл, грозит ему выходными в одиночке, лишь бы не мешал расследованию.
В итоге, руководствуясь, кажется, исключительно нравом протагониста, ближе к середине вдруг сбрасывает жанровую кожу — из фильма о кошмаре, каким может обернуться семейный распад, он вдруг оборачивается триллером об одиночке, идущем по следу воображаемых им (или все-таки нет?) злоумышленников-похитителей. Лучше всего фильм работает как раз в момент этого жанрового превращения — когда в утомленных глазах Гийома Кане еще можно прочесть как предельную отцовскую тревогу, так и безумную игру разума человека, о реальной жизни и психическом здоровье которого мы вообще-то ничего не знаем.
Увы, длится этот период многозначительности недолго — Карион слишком быстро сворачивает к развязке, хоть и кровавой, но успокаивающей слишком уж старательно. Крошке-сыну бояться нечего с таким-то отцом — каким именно, правда, узнать нам так и не суждено. Как, оказывается, не суждено и «Моему сыну» выйти за пределы триллера на территорию подлинной, психологической или лирической кинопоэзии — в отсутствии которой Звягинцева, как к его фильмам ни относись, упрекнуть как раз нельзя.
«Прорубь» работает на чувстве редкой свободы — поэтической, ернической, до издевательства нонконформистской. Это тем более обаятельно, что основной объект интереса фильма — вообще-то, несвобода. Ее эффектное проявление Сильвестров и авторы стихотворной пьесы-первоисточника и  обнаруживают в воцерковленной страсти русского народа к крещенским купаниям в проруби, в этом моржовском анахронизме времен советского ЗОЖ-романтизма, традиции, которая силами медийного допинга теперь обрела уже почти сакральный характер.
Посредством пародии на медиа эту нелепую сакральность поначалу и высмеивает: копируя форму новостного эфира, фильм выводит на большой экран телеведущих, столь возбужденных народным ритуалом, что говорить о нем они могут только в стихах. Попадают в кадр, впрочем, и зрители этого бессмысленного, но такого духовного действа — заторможенные съемкой в рапиде, довольно поглаживающие животы, сладострастно вкушающие за созерцанием сардельку, буквально трансформирующиеся из людей в потребителей, безъязыких адептов информационного шума.
Стихи при этом в фильме Сильвестрова звучат смешные, а телевидение как медиум пародируется метко и бесстрашно (попутно достается и дутым мыслителям от современного искусства, например). Так что, хихикая над президентом Булатом Царьковым, выпрашивающим у выловленной в проруби чудо-щуки исполнения самой сокровенной мечты, или художником-оппозиционером Олегом Романовым, осмелившимся, вопреки канону, занырнуть не нагишом, а в гидрокостюме, можно и не заметить, как кино меняет регистр, как в него проникают самые жгучие фантазмы русской действительности: капитал, нефть, водка, зависть.
В финальном акте «Прорубь» и вовсе превращается из издевательской поэмы в болезненно острую песнь о том единственном чувстве, способном хоть как-то скреплять шаткий лед русской жизни. Это чувство — любовь, бескомпромиссная в своей неистребимости даже на дне речном, не утратившая своей суровой, даже инфернальной силы под давлением хоть алкоголизма, хоть телевизора, хоть даже нефтяной трубы.
Видео дня. Как Анатолий Васильев простил неверную жену
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео