Ещё

Владимир Зисман: «Как донести до современного зрителя набор реалий ушедшей советской эпохи?» 

Владимир Зисман: «Как донести до современного зрителя набор реалий ушедшей советской эпохи?»
Фото: Ревизор.ru
В 2018 году исполнилось 80 лет со дня рождения русского советского писателя . Автор идеи проекта Владимир Зисман уверен, что поэма «Москва Петушки» — одно из самых музыкальных литературных произведений.
Владимир Зисман — музыкант, писатель, автор книг о музыке уже не единожды выступал в роли автора спектакля, музыкального редактора и режиссера в различных проектах. Большой поклонник творчества Венедикта Ерофеева он с большим удовольствием и с глубоким знанием дела рассказал нам о работе над проектом, размышляя о советском бэкграунде и современном массовом сознании.
Это уже не первый Ваш постановочный опыт. Вы уже выступили в трех творческих ипостасях — автора, музыкального редактора и режиссера — в проекте"Моцарт и Сальери". Эта музыкально-поэтическая композиция с  прошла с успехом у публики. Есть ли какие-то новые ощущения или мысли в этой второй, можно сказать, сценарно-режиссёрской работе?
Да, конечно. Появилась бóльшая уверенность в том, что музыка значительно усиливает воздействие текста. Причём, именно в этом жанре музыкально-литературного сценического действия её роль должна быть не иллюстративной, а дополняющей. Я имею ввиду то, что музыка может включать у зрителя дополнительные ассоциативные ряды, связанные даже не напрямую самим произведением, а с жизненным или даже историческим опытом.
Сама-то идея синтеза музыки и слова не нова — пример тому оперное искусство и более чем четырёхвековые споры о соотношении текста и музыки.
Здесь несколько иная история, но, по сути, речь идёт об одной и той же технологии — одна знаковая и эмоциональная система усиливает воздействие другой. По крайней мере, в конце предыдущей постановки, «Моцарта и Сальери» А. С. Пушкина с Вениамином Смеховым, которая заканчивалась фрагментом из Реквиема Моцарта, в глазах зрителей стояли слёзы. На концерте «Путеводитель по оркестру». Фото: из архива Владимира Зисмана
Вообще, идея такого сочетания музыки и текста достаточно популярна в наше время. На филармонических сценах ставится большое количество подобных спектаклей, причём, чаще всего они несут просветительскую функцию — это спектакли, сочетающие в себе известное литературное и музыкальное произведение.
Каким образом родилась идея взять такой неоднозначный и непростой для постановки литературный первоисточник?
Эта постановка, сценическая музыкально-литературная реализация поэмы «Москва-Петушки» является частью большого проекта продюсеров О. Якубовича и В. Сергеева «Музыка и слово», в котором я играю роль своего рода «модератора» музыки и слова.
"Москва-Петушки" — для меня это больше чем книга. Это своего рода явление, которое в том или ином виде всегда находилось со мной с того момента, когда книга впервые попала мне в руки в конце 70-х. Это была слепая копия, сделанная на папиросной бумаге еще в допринтерную эпоху, когда для подобных дел использовалась печатная машинка и чёрная копировальная бумага. Юное поколение может погуглить, если незнакомо с подобными технологиями. Через много лет я купил только-только вышедшее тогда издание с комментариями Эдуарда Власова и изумительным предисловием ещё одного из моих любимых писателей .
Так или иначе, Венедикт Ерофеев напоминал о себе то театральной постановкой, то документальным фильмом…
Таким же, относительно недавним поводом перечитать его произведения стала презентация первой его полной биографии, написанной О. Лекмановым, И. Симановским и М. Свердловым к восьмидесятилетию со дня рождения классика. Вот кто бы мог подумать, что слово классик применимо, причём заслуженно, к человеку, который и членом-то Союза писателей не был. А раз не был членом Союза писателей, то и не считается ни писателем, ни, тем более, классиком.
Я сейчас буду говорить о Венедикте Ерофееве именно как об авторе поэмы «Москва-Петушки» и как бы о главном персонаже этой книги. Это можно назвать как угодно — литературным приёмом, мистификацией, своеобразной игрой, но Веничка не идентичен В. Ерофееву. «Москва-Петушки» никоим образом не мемуары, не рассказ о себе, это просто такая литературная конструкция, если можно так сказать, в которой главный герой в глазах читателя смешивается с образом автора, который и сам-то по себе является некоторым образом мистификацией. Фото: из архива Владимира Зисмана
И любой разговор о Венедикте Ерофееве и его Веничке приведёт к той же игре значений, в которую играл Хорхе Луис Борхес в своём «Пьере Менаре, авторе „Дон Кихота“, когда одни и те же слова, в зависимости от шлейфа контекстов, несут совершенно разные смыслы.
Это, конечно же, чудо, что произведение Ерофеева вообще уцелело. Не факт, что в нашей реальности сегодня существовал бы такой мощный пласт культуры, если бы в 1973 году выехавший из СССР в Израиль физик и правозащитник Борис Цукерман не вывез с собой фотоплёнку с переснятым вот с такой же самиздатовской копии, о которой я говорил, текстом поэмы. А дышавший на ладан к этому моменту журнал „АМИ“, который издавали в Иерусалиме литераторы В. Фромер и Б. Левин, не напечатал поэму тиражом в 300 экземпляров.
Вы считаете, что всё-таки это именно пласт культуры?
Безусловно! Поэма „Москва-Петушки“ стала такой же частью культурного кода, как „мой дядя самых честных правил“. Потому что даже нынешний пионер, который, может, и не знает как очищается политура, всегда готов произнести фразу „и немедленно выпил“. А если не может произнести, то и про „моего дядю“ и „мороз и солнце“ у него тоже не получится. Значит он духовен вплоть до появления лишней хромосомы. Честно сказать, у меня есть подозрение, что процент цитируемых фраз и поэтических формул в »" и «Москве-Петушках» примерно одинаков. Ерофеев определяет жанр как поэму. В чем для Вас поэмность?
Я не могу ответить так, как это сделал бы профессиональный филолог.
Во-первых, сам язык, его поэтический ритм, напоминает сразу о хрестоматийном стихотворении в прозе И. Тургенева про великий и могучий русский язык, которое в школе заставляют заучивать наизусть, а потом декламировать с превеликим пафосом. Оно, собственно, ощущается как то зерно, из которого выросла поэтика всего монолога Венички. Вся поэма «Москва-Петушки» есть одно большое стихотворение в прозе, просто созданное для декламации. Венедикт Ерофеев. Фото: divanews.ru По форме «Москва-Петушки» — это виртуозно сделанное произведение. А как она переносится или ощущается в сценическом варианте? Или вообще здесь работают другие законы?
Начнём с того, что прочтение всего текста поэмы занимает пять с половиной часов, а спектакль ограничен естественными рамками приблизительно в полтора часа — для музыкально-литературного спектакля это психологически-оптимальный размер.
Понятно, что вся эта история, разумеется, не о выпивке. И не об электричке. Это трагическая история о любви, о смерти, о месте главного героя в той жизни, в которой он обитает. В конечном смысле, это история о внутренней свободе, об отделении себя от государства. Это именно об этой коллизии написаны строки Д. Быкова для проекта «Гражданин поэт»:
"Осталось пить без просыпа, До белых поросят, Здесь нет другого способа Устроить город-сад".
Об этой виртуозно написанной литературе, о форме и стилистике поэмы можно говорить бесконечно. Это и зеркальное построение текста с осью симметрии в «точке перегиба», когда Веничка начинает свой путь к Кремлю, которого он никогда не видел, это полифоническая сбивка ритмов, когда начало и конец новелл не совпадают с ритмом железнодорожных перегонов, это чисто ораторские приёмы повторов, усилений, перечислений и т.д. в монологах Венички, в которых одновременно присутствует многоуровневая система смысловых и ассоциативных слоёв, это сочетание низменного и высокого — это всё квинтэссенция не просто образов, но и формальных литературных приёмов. Проще говоря, «Москва-Петушки» — это книга, которую надо читать медленно, а кроме того, иметь за плечами значительный бэкграунд, потому что на одних комментариях Эдуарда Власова, которые раз в пять превышают объём основного текста книги, далеко не уедешь. Иллюстрация к поэме В. Ерофеева «Москва-Петушки». Фото: illustrators.ru Да, кстати! Поскольку в афише есть определение «по мотивам поэмы Венедикта Ерофеева», я позволил себе использовать некоторые его реплики из «Записных книжек», и эти реплики оказались пугающе актуальными. Всё, что прозвучит в этом спектакле, принадлежит перу В. Ерофеева.
В конце концов, «Москва-Петушки» помимо прочего — это глубоко эстетское произведение. Не менее эстетское, чем «Игра в бисер» Г. Гессе.
К слову, о комментариях Эдуарда Власова к поэме В. Ерофеева. Помимо чисто академической ценности, сам факт их появления обнажает серьёзную проблему, состоящую в том, что вместе с исчезновением советской страны, ушла в небытие вся советская понятийная цивилизация, основанная на советском довольно специфическом языке газет и телевидения, не говоря уже о целом языковом комплексе, связанном с так называемыми общественными науками и цитатами из трудов классиков марксизма, которые находились внутри черепной коробки любого советского человека.
И в этой связи сразу второй вопрос — можно ли поэму В. Ерофеева определить как «энциклопедию советской жизни»?
В Веничкиной речи, собственно, и в его мышлении, сочетаются две лексические и мировоззренческие сферы — первое, это весь языковой комплекс официозной советской речи, эти паттерны, из которых сконструированы газетные передовицы, новостные программы телевидения и радио, то, что по недоразумению называлось общественными науками с системой доказательств типа «научно, потому что верно». В этом плане к нему ближе всего находятся герои песен А. Галича.
А второе — библейские ряды ассоциаций и аллюзий, и это то, что поднимает смысловой, да и качественный уровень текста на более высокий уровень. Тут важно понять, что в те времена атеистическая пропаганда достигла таких высот, что, как сказал с изумлением один ехидный товарищ, «они не просто в Бога не верят, они не знают о его существовании».
Трудно сказать, насколько всеобъемлюще-энциклопедична поэма, но огромный социально-исторический пласт эпохи нарисован гиперреалистично. И вот тут возникает серьёзный вопрос, как донести до современного зрителя набор реалий и контекстов ушедшей советской эпохи, которые целиком принадлежат ей и исчезли вместе с ней.
Честно сказать, я не представляю себе, как решать эту проблему считывания эпохи, всех этих газетных, марксистско-ленинских слоганов и мемов, я уже не говорю об исторических именах и событиях, утраченных в современном массовом сознании. Я даже не говорю о знании волшебных свойств политуры. Весь комплекс контекстов может увидеть и понять только человек, которому больше пятидесяти лет (я специально подсчитал), то есть Веничкин современник, свидетель эпохи. И получается, что это спектакль для зрителя 50+.
И это лишь половина проблемы. В Театре «Новая опера». Фото: из архива Владимира Зисмана
Вторая половина состоит в том, что спектакль музыкальный. А как относительно молодой зритель будет расшифровывать музыкальные контексты — для меня ещё одна загадка. Ведь только человек «из раньшего времени» узнает музыкальную заставку из тошнотворного пропагандистского киножурнала «Хроника дня», который показывали перед киносеансами в кино, бодрые позывные радиопередачи «Пионерская зорька», которые означали, что пора собираться в школу или безумно тоскливый дуэт Лакме и Малики из оперы Л. Делиба «Лакме». Не потому тоскливый, что музыка плоха, а потому что его систематически исполняли в передаче «В рабочий полдень», а эту передачу советский школьник мог услышать лишь в том случае, если болел.
Отмирание контекстов эпохи ― штука вполне нормальная и естественная. Кто из нас читал «Грандисона» или «Клариссу» Сэмюэля Ричардсона, столь любимую Прасковьей Лариной литературу (что там у вас по ЕГЭ)? Кто читал «Княжну Джаваху» ?
И слава Богу, что на каждого Пушкина есть свой Лотман. Но с музыкой всё ещё хуже. Посмотрим, как оно всё сработает.
Каким образом определялись те музыкальные произведения, которые будут использованы в постановке?
Я исходил в первую очередь из того понимания произведения, что это серьёзная, «рафинированная» литература. Поэтому и выбор музыки носил достаточно деликатный характер. Конечно же, что-то подсказывала сама книга — разумеется, сцена в ресторане на Курском вокзале не могла обойтись без музыкального образа И. Козловского. И, конечно же, прозвучит музыка, которая является частью эпохи — тот самый музыкальный фон эпохи, песня Серафима Туликова о Родине, «Течёт река Волга» Марка Фрадкина, ещё несколько музыкальных символов эпохи, до сих пор вызывающих содрогание, вроде заставки к передаче «Пионерская зорька». А дальше — классические произведения, имеющие эмоциональное отношение к тем или иным эпизодам спектакля. Это С. Рахманинов, М. Мусоргский, А. Шнитке, Д. Шостакович и даже Дебюсси…
В общем, эта работа для меня очень важна и интересна. Будем надеяться, спектакль сможет донести до зрителя полифоничную и очень музыкальную трепетность ерофеевской прозы.
Видео дня. Как Бондарчук взял безвестную балерину на роль Наташи
Смотреть фильм на
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео