Борис Евсеев: ПРЯМОВИ́ДЕНИЕ изменит мир 

Борис Евсеев: ПРЯМОВИ́ДЕНИЕ изменит мир
Фото: Ревизор.ru
— Борис Тимофеевич, в биографической справке к Вашей новой книге «Очевидец грядущего» сказано, что в советское время Вы были вынуждены писать «в стол». Расскажите подробнее о Вашем творческом пути в советскую эпоху и о том, как произошла «перемена статуса»: Вы стали издаваемым писателем, приобрели известность…
— Всё просто: я сочинял стихи и рассказы, советская цензура их не пропускала. В 1975 году я принёс в журнал «Юность» стихи и случайно столкнулся с Борисом Полевым. Он вышел стремительно из-за редакционного поворота, я сходу врезался в него, он уронил листы на пол. Мне было 23 года, я был несуразен, тощ, и под скулой у меня была огромная красная ссадина от скрипичного подбородника. Думаю, выгляделя уморительно. Полевой мои чувства вмиг оценил и чтобы подбодрить спросил: «Стихи принёс?»"Угу". «А проза есть?» Я достал из-за пазухи свёрнутый трубочкой, четвёртый лиловатый, едва читаемый оттиск рассказа. «Сейчас, — сказал, Полевой, — подожди». Он ушёл. Вернулся минут через десять-пятнадцать: «Спрячь подальше и никому не оказывай». «Так плохо?»"Не в том дело. Так писать сейчас нельзя. Те, кто так пишет, знаешь, где они сейчас?" Я угрюмо кивнул. «Выкинь, а будет что посдержанней — приноси».
Рассказ назывался , в нём говорилось о человеке, который приводил в исполнение смертные приговоры, а потом застрелился. Рассказ был невыдуманный. В нём я пересказал то, что слышал от жутко шепелявившего мужика, с которым несколько раз пил пиво на Таганке, где тогда жил. Рассказ я спрятал, потом он потерялся.
Новые рассказы показывать в «Юности»я не стал. Пошёл в другой журнал — там пообещали два рассказа «Дезертир» (который позже переделал в рассказ «Никола Мокрый», а опубликовал лишь в 1992 году) и  — предать «куда следует», если не заберу их к едрене фене! Через год стихи и три рассказа предложили напечатать за рубежом. Я отказался. Мне хотелось «звучать» в России, в завораживающей стихии животворящего русского языка! Эмигрантские языковы́е «консервы» (при самом высоком уважении к публикационным достижениям русской эмиграции) меня не влекли. Я продолжал отсылать и носить стихи и прозу в редакции. Тщетно! Меня это убивало. Никакой политикой я заниматься не хотел. Однако всё, что писал, выходило мрачно-критичным. Хуже того. В одной из внутренних рецензий было кошачьей лапой нацарапано: «развивает худшие идеи русской религиозной философии». «Ты пишешь не по-советски», "с такими темами тебя даже в корректоры не возьмут", — говорили мне. Верно. Я никогда не был советским писателем! Не из желания что-то отвергать, а просто потому, что до мельчайшей клеточки проникся духом великой русской литературы. От неё веяло вольной волюшкой и нераболепием. А этого в тогдашний литературный официоз допускать не желали. Поэтому всё, что сочинял до 90-х — ложилось в стол. Но те усилия даром не пропали. Осталось главное: мотивы! Кстати, новый, только что написанный роман «Очевидец грядущего» возник именно из импульсов тех лет, конкретней — из мотивов русской религиозной философии.
читает «Евстигнея» в Консерватории. 2009 год. Фото из личного архива писателя.
— В свое время Вы были знакомы с одним из советских классиков — . Расскажите об этом знакомстве, об этом писателе, почти незнакомом сегодняшнему поколению. Оказало ли взаимодействие с ним влияние на Ваш творческий путь и литературный «облик»?
— Начну с конца. Во время последней нашей встречи в мае 2002, Владимир Осипович сказал: «Позвал вас к себе, чтобы попросить написать рецензию на фильм „В августе 44-го“. Очерк вы хороший обо мне написали. Но его публиковать не надо, не время. Лучше про фильм. Причём не рецензию, — статью! Фильм не отражает того, что я вложил в книгу. Поэтому своё имя с титров я снял. Главного героя играет не тот актёр, в ленте нет „прокачки“ мыслей, не показан процесс принятия решений. Режиссёр Пташук не сумел всё это „переплавить“. Я вам сейчас расскажу о некоторых никому не известных вещах. Может, в статью вставите. Вот, скажем, внезапная смерть Пташука. Все считают гибель его беспричинной. Как не так! К Пташуку у меня „тёплого под ложечкой“ нет. Но погиб он не случайно. Пташук — первая ласточка! Все самые тяжкие действия абверовцев глубокого внедрения — ещё впереди…». Больше двух часов я слушал его тогда. Но крушить фильм отказался. Сказал: кино — не моё дело. То, что рассказал тогда Владимир Осипович — нигде не публиковал. Богомолов и его рассказ напомнили о себе в 2016 году, когда — без всяких охранных грамот и высоких поручительств — оказался я на Донбассе. Всё, о чём говорил Богомолов — о предательствах, об агентах глубокого внедрения, о тихой и страшной подрывной работе, проводившейся на территории России и Украины — вмиг припомнилось в Донецке, Макеевке, Иловайске, в Авдеевке и под Ясиноватой. Вспомнились и слова Богомолова о предчувствиях: «На войне знал за день, за два, кого из наших убьют. И всегда знал — сам останусь жив». О Богомолове и о «перекрестьях» тех и наших времён, я написал в книге «Казнённый колокол». Но и там не рассказал всего, что говорил мне Владимир Осипович: не время ещё! Кстати, на Украине «Казнённый колокол» и тоже в августе, но уже 2018 года, запретили. А в России постарались не заметить. И это понятно. Самостоятельная Новороссия и свободный Донбасс, — не нужны сегодня ни России, ни Украине! Причём пишут о Донбассе чаще всего нанятые той или иной властью литераторы. А тех, для кого донбасская земля не"грязца" для пиара, для кого она прах и пепел предков — резко из «донбасской колеи» выталкивают. В литературе у нас всё ещё многовато дурнопахнущих вещей, о чём с горечью и болью ещё в мае 2002 года, говорил Богомолов, клевета на которого в те годы сыпалась, как сажа из мешка!
Борис Евсеев на Донбассе. 1 апреля 2016 года. Фото из личного архива писателя.
— Ваша первая книга была поэтической, и предисловие к ней писал не кто иной, как . Что связывает Вас с этим уникальным человеком? Каким он Вам запомнился?
— Познакомились мы с отцом Александром в 1986 году. Один из моих друзей, замечательный композитор Юрий Пастернак, дал почитать ему мои стихи. Чуть позже начали сотрудничать. Я, чем мог, помогал отцу Александру. В 1988 году одним из первых организовал в Москве циклы его лекций о русской религиозной философии. Лекции эти в ДК МЗАЛ продолжались два с половиной года. В день своей смерти он должен был читать у нас очередную лекцию из цикла. Но не приехал. Это никак на него не походило. Мы ждали в ДК до позднего вечера. Я сидел понурясь и вспоминал свой полугодичной давности сон. Из него было отчётливо ясно: отец Александр нас покидает! Тогда, сдуру, я решил: он уедет за границу. А на следующее утро узнал: пастырь убит!..
За полгода до своей трагической гибели, в Новой Деревне, отец Александр отозвал меня в сторону и задал неожиданный вопрос: «Что я могу сделать для вас, Борис?» Я растерялся, а он улыбнулся: «Я знаю, вы пытаетесь выпустить сборник стихов. О стихах и напишу». Жил я тогда в посёлке Заречном, в трёхкилометрах от Радонежа. Через двадня он позвонил по моему домашнему сергиево-посадскому телефону: «Приезжайте завтра в храм. У меня кое-что для вас есть». Я приехал в Новую Деревню. Когда стал читать диакон, отец Александр сходил в алтарь и вышел оттуда с машинописными листками. «Вот, эссе о ваших стихах, — он подчеркнул слово эссе, — конечно, сподручней было бы написать о вашей прозе. Но я её почти не знаю, помню лишь замысел романа». Я вышел в церковный двор, стал читать эссе под названием «Вместить невместимое». Перед глазами пошла рябь: эссе было озарено немеркнущим светом и звучало, как гимн. Свой дебютный роман, замыслом которого в начале 1990 году с отцом Александром в электричке поделился — я так и назвал: «Отреченные гимны». Это был первый в русской литературе роман о мытарствах души. Причём не в метафорическом, а в самом что ни есть реально-физическом смысле. Из прикосновений к «запределу», абсолютно неожиданно для автора, в том романе, завершённом в 1999 году, всю третью часть заполнили сцены гражданской войны на Украине. Причём в подробностях, до изумления напоминающих события нынешние: Мариуполь, Азов, некоторые появившиеся в 2014 году донбасские лица, сросшееся название двух непризнанных республик, всё это уже существовало в 1999-м!
Теперь о другом. Меня, случается, критикуют: как вы могли поддерживать отношения с такими разными людьми, как отец Александр Мень и Владимир Богомолов, и , и ? Отвечу: я не человек из частокола! Есть люди, которые выбирают себе кумира и только его и превозносят. Словно колья, подобные люди окружают своего «поводыря» и следуют за ним, только за ним. Я следую своим путём, по которому ведёт меня моя интуиция: и в дружбе, и в литературе.
Борис Евсеев — председатель жюри поэтической премии «Посадская лира», г. Сергиев Посад Московской области. Фото из личного архива писателя.
— Сегодня Вы демонстрируете потрясающую работоспособность — фактически каждый год у Вас выходит по роману или по сборнику повестей и рассказов. Сколько же книг появилось на свет в таком жестком графике?
— Ровно десять.
— Откуда такая работоспособность и чем она вызвана?
— Дело не в работоспособности, а в умении работать. Мартышкин труд меня никогда не увлекал. А плодотворному творческому труду научили ещё вдетстве-юности, когда был скрипачом. В музыке без выучки — никак. А в литературе оказалось — ещё как можно! Мастерства часто не требуют. Гони себе пургу и называй это «душой» или"наитием". Словом, мели, Емеля, твоя неделя. В юности меня это поражало. Сейчас — смешит.
При письме нужны отточенные приёмы работы с замыслом: что можно в нём менять и что нельзя даже мизинцем тронуть! Нужна выверенная работа с предтекстом, который часто безжалостно выбрасывают вместе с лучшими бессознательными «всплесками», а оставляют «потребу» и конъюнктуру. Написание прозы — высокое искусство. А искусство — это работа и лишь в конце её: цепочка озарений. Только не надо путать озарение с пошлейшим «вдохновением». При настоящем, невыдуманном, посланном свыше озарении, даже величайший труд — равный труду Микеланджело по росписи Сикстинской капеллы — становится возможным. Почему умирает искусство? Искусство отдельных людей, целых эпох? А вот почему. Искусству — как и обществу — нужно не сбережение, а развитие! Каждый писатель — живая информационная система. Система, которая не предвидит собственное будущее, — умирает. Поэтому предвидение в работе писателя — первая вещь! Всё, что написано мной хорошего — я пред-знал и пред-чувствовал. Эти вещи живут. Всё, что написал по принципу, «а напиши-ка ты, брат Евсеев, ещё и про скулящих собачек» — умерло. Поэтому я не реанимирую ранних произведений, возникших из чужих подсказок и малодушных уговариваний самого себя. Они для меня мертвы… Многие литераторы шарахаются от слов предвидение и труд, как от клубка гадюк! А напрасно. При правильной постановке дела продуктивность резко возрастает. Как бутылочка с нарзаном, ты переполняешься пузырьками радости. Пузырьки влекут вверх… Словом, от радости удачной работы — творческий импульс может не гаснуть долгие годы.
Чукотка. Озеро Глубокое. Фото С. Терещенко из личного архива писателя.
— Какая книга для Вас наиболее дорога?
— Здесь я не оригинален: та, которая только что вышла. Правда, «Очевидец грядущего» и впрямь необычная книга… В ней мотивы прозорливости, альтернативного и гипнографического ви́дения, едва ли не впервые в отечественной художественной литературе прозвучалигромко и внятно. Кроме того, в книге хотелось дать живого провидца Авеля Васильева (монах Авель один из главных героев романа). Дать не только, как историческую личность, но и ввести его в нашу сегодняшнюю ситуацию, в другие переломные для России цепочки лет. Я ничего не выдумывал, просто описал то, что мелькало передо мной, в моменты так называемого прямого видения (я называю его — «прямови́дением»). Прямовидение — это восприятие и познание окружающей нас действительности без использования привычных органов чувств. Прямови́дение — изменит мир…
— Судя по тем Вашим книгам, что мне знакомы — «Офирский скворец», «Казненный колокол», «Очевидец…» — Вас больше всего привлекает историко-философский роман. Так ли это, на Ваш взгляд? Почему Вы так любите заглядывать в прошлое? Как пришли к этому направлению?
— В прошлом гощу потому, что оно — наше будущее. Это не метафора: как того актёра, надевающего старинный костюм — пронизывает меня дрожь веков. И коренится она чаще не в картинках, а в речи выводимых на романные подмосткиперсонажей. Речь показывает эпоху лучше гравюр и живописных полотен. В речи коренится всё! Будущие предвидения, невольные обмолвки, которые станут судьбами, свадьбы и похороны, перевороты и гнусные за́говоры… И вообще: мне не нравится, что история и у нас, и в других странах стала в последние полтораста лет — только историей событий. Для меня История — прежде всего история людей. Именно художественная проза заполняет пробелы истории. Часто проза подлинная история и есть!
Борис Евсеев дарит книгу ", или Волшебное перо" . Фото Е. Королевой-Волочковой из личного архива писателя.
— Ваш жанр в литературе — роман-притча, с чем это связано? Нет ли желания хотя бы ради эксперимента изменить жанр и всегда связанный с ним стиль письма, изменить ракурс писательского зрения?
— Я это делаю довольно часто. В 2017 году написал повесть «Чукотан» — это совсем не притча. А до этого роман «Романчик» — он тоже к притчам отношения не имеет. И, конечно, новеллы. Я один из тех, кто в наши дни именно в этом жанре видит потрясающую новизну. В последние годы у меня даже выработался собственный «новеллистический стиль», который ведёт к особому мироощущению. Стоит произнести при мне слово «новелла» — и я тут же впадаю в новеллистический транс…
— Какое место в Вашей жизни и творчестве занимает музыка сейчас, когда литературная жизнь «наладилась»? Влияет ли музыка на творческий процесс? Чем музыка и литература, и в частности, проза могут соприкасаться?
— Музыка не только влияет, она, плутовка, угнездилась во мне — не выгонишь! Часто слышу пейзаж в определённой тональности. До-минор — осень. Соль-минор — зима. Весна всегда идёт в мажоро-миноре. Лето в диезной мажорной тональности. Да и диалог для меня — прежде всего, интонация. Здесь есть перекличка с незаконченным шедевром Мусоргского. была первой в России оперой, написанной на прозаический текст. Декламационно-напевная интонация свойственная прозе Гоголя перешла в музыкуи дала потрясающий эффект. Мусоргский об этом знал и писал Римскому-Корсакову: "…Если отрешиться от оперных традиций и представить себе музыкально разговор на сцене…если звуковое выражение человеческой мысли и чувства простым говором верно воспроизведено у меня в музыке… то дело в шляпе".
И ещё. Великая аритмия прозы — возникает, как и в музыке, из импровизационной струи. Бах, садясь за орган, часто не знал, какую из тем будет развивать. А ведь баховские великие импровизации и теперь дышат жизнью, в отличие от математически расчисленных фуг его современников. Но импровизировать могут только люди глубинного опыта и широчайшего кругозора. Остальные — имитируют импровизацию.
Борис Евсеев в перерыве между романами. Фото из личного архива писателя.
— Вы неоднократно декларировали существование южно-русской литературной школы. Расскажите подробнее, чем она характеризуется. Какие еще в русской литературе, по Вашему мнению, существуют школы, в чем их отличия?
— Школ всего семь. Однако этим и ограничусь. Я собираюсь дописать до конца эссе (оно очень объёмное) начатое несколько лет назад о школах русской прозы. Когда допишу — поговорим. Скажу лишь коротко о южно-русской школе: самая большая заслуга её — в слиянии со школой московской. От святого Димитрия Ростовского, чьи «Четьи-Минеи», по сути, великие образцы южно-русской школы — до , чью «Чайку» освистали в Питере (там совсем другая школа, Чехов там непонятен), но оценили в Москве. В этом смысле показателен роман «Очевидец грядущего». Самое дорогое для меня в нём как разне признаки южно-русской школы, а её сплав со школой московской!Сплав этот возникнеиз каких-то теорий, а из реальной, подслушанной на Птичьем рынке и Трубной площади способности московской речи аккумулировать, а потом претворять в образы и символы и южно-русскую, и срединно-русскую речь!
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео