Фильмы
ТВ
Сериалы
Актеры
Тесты
Фото
Видео
Прямой эфир ТВ

Александр Панкратов-Черный: Меня считают комедийным артистом, а в жизни я грустный человек

в сознании зрителя — все равно что его банджист Степан Грушко из ленты «Мы из джаза», или страстно желающий научиться бить чечетку Аркадий Грачев из «Зимнего вечера в Гаграх», или вырвавшийся из-под контроля жены повеса Геннадий из фильма «Где находится нофелет?». Настолько гармоничен артист в своих образах, вызывающих улыбку. Но все-таки роль есть роль. А что же вне ее? Ну, во-первых, страстная детская мечта стать цирковым клоуном...

Александр Панкратов-Черный: Меня считают комедийным артистом, а в жизни я грустный человек
Фото: Вечерняя МоскваВечерняя Москва

— Александр Васильевич, почему клоуном? С младых, что называется, ногтей были весельчаком? Поэтому?

Видео дня

— Получилось так. Я до 9 лет не выезжал никуда из Конева, деревни своей на Алтае, где жил пацаном в детстве. Единственная была у меня любовь — кино. К нам раз в два месяца привозили кинопередвижку — дизельная такая установка на тракторных санях. Впервые увидел на экране самолеты, машины, поезда. О больших домах дедушка с бабушкой рассказывали — они, до того как их в 1927 году выслали в Алтайский край, жили в Санкт-Петербурге. А так, ну что я знал? Коровы, кони. И ничего не видел.

Но когда мне было 9 лет, мы решили продать корову. Мама надумала поехать к своей тете в Кемеровскую область, и нужны были деньги: работали-то в колхозах не за деньги, а за трудодни. В деревне — 4 класса образования, а мама хотела, чтобы мы с сестрой учились дальше. В общем, поехали мы в Камень-на-Оби, родину, между прочим, (советский кинорежиссер — прим. «ВМ»). Там когда-то еще изба была, где он родился, но сейчас все порушили.

И вот я впервые попал в этот городок, где на гастролях в то время был передвижной цирк шапито. И мама, удачно продав корову, купила мне мороженое за 9 копеек — впервые тогда попробовал мороженое — и сводила в цирк.

— Догадываюсь, что в этом шапито и родилась мечта стать клоуном.

— Ну да. Представление я смотрел, раскрыв рот. Но больше всего мне понравились клоуны. Они работали потрясающе. У них была пародия — жонглирование факелами. Я был потрясен. Ну, думаю, вырасту — стану клоуном. Буду жонглировать факелами. И когда мы вернулись домой, я взял пруты какие-то, намотал на один конец тряпку, макнул в керосин, поджог и пошел в сарай с сеном жонглировать. В общем, сено сгорело. И дедушка мой Яков Трофимыч, потомственный казак, служивший в охране царя , объяснил мне вожжами, что такое цирк в деревне. И я о цирке забыл надолго. И только будучи уже студентом театрального училища в Нижнем Новгороде (сейчас это училище носит имя , а я там председатель попечительского совета), я вышел на манеж. Тогда в нижегородский цирк на гастроли приехали , гениальная дрессировщица, и семья Дуровых. И мы, студенты театрального училища, выходили в начале представления на манеж и читали отрывки из рассказов Максима Горького (представление совпало с его юбилеем).

Вот так я познал цирк, подружился с цирковыми и по сей день дружу. Дружил с . Так что у меня с цирком очень большая дружба. Но детская мечта оборвалась, спасибо деду.

— Отчего-то у меня создается ощущение, что вы хулиганом были. Дедушка не зря, наверное, ухо востро держал?

— Хулиганил, но на стороне. Выходили один край деревни на другой с мальчишками, дрались, боролись. Но я знал: если чего-то набедокурил в деревне, дед дома уже ждет или с вожжами, или с ремнем, или с уздечкой. Поэтому я соорудил в кроне тополя, что рос возле нашей избы, маленькую скамеечку, чтобы прятаться там. Тихонько прибегал, залезал на тополь и сидел там наверху. А когда дед засыпал, Аннушка, бабушка моя, выходила и махала мне, мол, иди спать. И я забирался к ней на печку. Под подушкой всегда находил конфетки. На тополе я, кстати, еще писал стихи. Дед не одобрял «стихоплетство».

— Как же появилась у маленького Саши страсть к стихам?

— Все началось с того, что Ванька Сидоров, наш деревенский сочинитель злых частушек, придумал про меня частушку. И на грудке, это возвышенность такая, где собралась молодежь, он возьми да и прочитай ее. Говорит: «Шурке Панкратову посвящается». Ну и высмеял меня очень. Я дубинку схватил, погнался за ним. Он убежал, подлец. И я, обиженный, пришел домой и написал про него стихотворение.

А поэзию я знал, читал. У нас была библиотека в деревне разношерстная — все ссыльные свои книги туда отдавали. Я лет в 10–11 уже Мопассана читал. И вот сочинил я частушку на него матерную. Весь фольклор деревенский собрал. И на следующий вечер на грудке прочитал. Тогда он уже меня гонял с дубиной.

— Да уж, насыщенное детство. А вот скажите, вам самому как потомственному казаку не хочется порой шашкой помахать с нагайкой? Образно говоря, конечно.

— Нет, не хочется. Если образно. А так, у меня шашки есть. И бурка есть. И папаха. На даче в Барыбине в бурке сижу всегда зимой. Летний домик у меня застекленный. И когда бушует метель, я сажусь там у большого окна и слушаю вьюгу, ветер, тишину. И сочиняю.

— Ну как-то же казачий характер должен проявляться?

— Мне кажется, его прекрасно передал в фильме . Вот это характер! Это воля, это терпение мужское, которое мне пригодилось, когда мне как режиссеру не давали снимать кино, запрещали сценарии. Мои стихи не печатали до первых лет перестройки.

А потом я стал печататься и горжусь, что спел мою «Молитву», положенную на музыку, на открытии храма . Это стихотворение вошло в первую мою книгу. А написал я его после Афгана. Мы с , великой женщиной, народной артисткой, очень много ездили в свое время по госпиталям. К ребятам, которые на Афганской войне были, на чеченской. Мы их навещали, поднимали, как говорится, воинский дух. После этого такая боль была в душе. Когда смотришь на мальчика — он без рук, без ног, а ему 19 лет. Меня начальники госпиталей всегда просили: «Если можно, что-нибудь повеселее». А что повеселее скажешь, когда комок в горле? Один мальчик у меня на руках скончался. Ему было 19 лет. Помню, я его за руку держу, говорю что-то, стараюсь, слезы прячу. А потом чувствую — рука холодная. Смотрю, а он умер. Вот после этого возникла «Молитва».

— Нет слов... А сейчас что-то пишете?

— Сейчас готовлю к изданию третью книгу. Надеюсь, выйдет в ноябре. Могу почитать. Хотите?

Если что-то со мной случится,

Вы не думайте, что случайно.

Просто к солнцу умчусь

я птицей

От отчаяния и молчанья.

Вспыхнув, пеплом паду на землю,

на просторы святой России.

На родную мою деревню —

земляки погостить

пригласили.

А деревня моя, деревня —

и березы, и тополя.

Избы старые меж деревьев

и заброшенные поля.

Старики с потускневшим

взором

Улыбаются: что с тобой?

Неужели оставил город?

И за горькой пришел судьбой?

А сегодня я весь потерян,

Рассорился, как горсть гороха.

И не знаю, во что мне верить,

Потому что мне очень плохо.

И душа моя вся измотана.

Ложью всякой истрепана вся.

Показать бы ее, мол, вот она,

Только этого сделать нельзя.

Мокрой тряпкой, в сырой канаве

Дрыхнет старым больным

бомжом,

Раньше певшем о русской славе

И забывшим совсем о том.

Боже, Господи, что случилось!

Если можно, то помоги.

Я надеюсь на божью милость.

В грязь пойду. Ты подай сапоги.

— Грустные стихи...

— Да, грустные. Потому что год назад я посетил свою деревушку. Вся она погибает. Остались одни старики, молодежь разбежалась, работы нет. Избы все старые, покосившиеся. Глава деревни себе отстроил какой-то там домик более-менее приличный, а остальное все погибает.

— Как-то не очень вяжется с вашим образом, если честно. Казалось, что вы оптимист.

— Нет. Все считают меня комедийным артистом, а в жизни я очень грустный человек. Потому что я знаю, как живется моему народу.

— Можете назвать себя верующим человеком?

— Дедушка, бабушка у меня были очень верующими людьми. Да и я тоже верующий. У меня очень много икон в доме. Причем все иконы дареные. Не покупались. У покойного Валеры Золотухина в алтайском селе Быстрый Исток, где он родился, в храме стоит икона святого Пантелеймона Липецкого. Это я подарил. Она с мощами. И когда мы с Мишей Евдокимовым привезли эту икону в храм, случилось чудо. Когда мы приехали, шел страшный ливень. Валера был расстроен, что народ не соберется на открытие храма. Кстати, церковь эта удивительная. Ее построил в свое время дедушка Валеры, а отец, будучи ярым коммунистом, снес ее трактором. А Валера, внук, получается, восстановил. В общем, я открываю багажник, достаю эту икону, откидываю холстину и небо словно тряпкой вытирается. Вдруг тучи ушли и вышло солнце. Батюшка начал креститься, говорит: «Господи, чудо-то какое! Валера, давай в колокола звонить». Послали мальчика-звонаря на колокольню. Он зазвонил, а батюшка опять крестится: «Никогда колокола эти так не звенели». Я говорю: «Валера, а где колокола ты отливал?» Он: «Как где? В Липецке». А у меня икона Пантелеймона Липецкого! То есть икона нашла свой дом.

Валерочку хоронили у этого храма — он так завещал. И мне сказали, что икона тогда замироточила.

Читайте также: Актер : Воспоминания — это мертвая даль, в которую я погружаться не люблю